— Видимо, он не такой уж и безобидный учитель истории, верно, Мун? — смеюсь я, наблюдая за выражением лица девушки.
— Ты знала? — спрашивает Элиот, повернувшись к девушке. Его руки обхватили столешницу стойки в попытке удержаться.
— Конечно, она знала, — говорю я, ощущая, что теперь всё действительно полыхает в огне.
***
— Так он уже приходил в себя? — спрашивает смутно знакомый женский голос, который я, впрочем, сквозь дрёму не могу с точностью опознать.
— Да, это было ночью. К сожалению, он не вызывал сотрудника, поэтому можно предположить, что Кристофер не вполне осознает происходящее. Так же существует вероятность кратковременной потери памяти.
— И вы не можете сказать точно? — теперь в этом голосе сквозит лёгкое раздражение напополам с нетерпением.
— Когда он придёт в себя, я смогу полностью исследовать перенесённые последствия, — не давая прямого ответа на предыдущий ответ, произносит мужчина, очевидно, мой лечащий врач.
— Отлично, — говорит женщина, и я почти вижу, как она сжимает губы в жёсткую линию, хотя мои веки всё ещё опущены.
Теперь я узнаю голос Элизы и её манеру говорить. Проскользнувшее в её тоне недовольство окончательно убеждает меня в её присутствии, но, исходя из этого, так же прихожу к выводу, что где-то здесь должен быть и Томас.
Глаза совершенно не хочется открывать сразу по нескольким причинам, и, хотя я уже пришёл в себя, я просто лежу, дожидаясь характерного хлопка двери, оповещающего об уходе Элизы. На это уходит некоторое время, и все эти минуты я гадаю, почему же она никак не оставит меня. Мысль о том, что она пялится на моё бездвижное тело, кажется дикой. В любом случае в какой-то момент дверь всё же закрывается с обратной стороны, и я позволяю себе громкий выдох через нос. Распахнув веки, оглядываю освещённое полуденным солнцем пространство палаты. Теперь моему взору предстают не только уголок лимонного цвета и слабоосвещённый круг торшера на полу, но три стены — не считая той, что позади, — жёсткое кресло, которое я разглядел ещё ночью, окно, цветок, стоящий на полу у подоконника, и собственные ноги, сокрытые лёгким голубым одеялом на кровати. Я прихожу к выводу, что днём в палате не больше интересного, чем ночью, хотя эта мысль не слишком заботит меня.
Вместо этого я поднимаю глаза к потолку и начинаю своё медленное размышление о происходящем. Мысли вяло, будто сонные пчелы, жужжат в голове, хотя, будучи в полудрёме, думается намного легче. Я прокручиваю все известные мне факты, начиная с того, что я лежу в больнице, и заканчивая присутствием Элизы здесь. Очевидно, прошло некоторое время, прежде чем Томас и мать Евы оказались в моей палате, а значит не они доставили меня сюда. Где же они тогда были?
Воспоминания о последних событиях кажутся мутным пятном, даже белым полотном в сознании. Кажется, врач говорил о кратковременной потере памяти. Я пытаюсь прикинуть, сколько прошло времени с того момента, как я оказался в палате. По ощущениям целая вечность, но на деле нельзя сказать точно.
В конце концов безрезультатные размышления настолько утомляют изголодавшийся мозг, что я засыпаю, отказавшись от затеи попробовать встать.
***
Четвертое января.
Томас и Элиза уезжают в обед четвёртого января, но я даже не приподнимаюсь с кровати, чтобы проводить их. Отчасти потому, что просто не могу. Тело не слушается, а в голове рождаются нездоровые образы, поэтому я предпочитаю лежать, закрыв глаза и ощущая бесконечный тремор влажных рук на пропитанной потом простыне. В какой-то момент я задумываюсь о том, что наказываю себя за всё происходящее, но на деле я предпочитаю ломку от наркотиков другой ломке, которую никак не могу контролировать. И хотя действие наркотических веществ неподвластно мне, я знаю, что после дозы станет легче. С другой же зависимостью так не сработает, по большей части потому, что я до конца не могу принять, что зависим. Поэтому я отмахиваюсь от этих мыслей и продолжаю плавиться в собственной агонии.
Мое сознание то плывет, то проясняется, но ни одно из этих состояний не задерживается достаточно долго, чтобы я мог хоть немного сконцентрироваться. Вместо этого меня несколько часов бьёт трясёт в неконтролируемом ознобе, и на смену реальным снам приходят галлюцинации наяву. Сперва кажется, будто предметы мебели стали больше в несколько раз, а я по сравнению с ними пылинка, затем всё вокруг расплывается, и взгляд может сосредоточиться только на круглом свете от торшера на потолке, хотя я точно знаю, что на улице всё ещё день и свет выключен. Но в это же мгновение я начинаю сомневаться и решаю, что провел в этом состоянии больше времени, чем предполагал изначально. Время то тянется, отчего минуты превращаются в часы, то бежит со скоростью света.
