«Да какая картина?» – чуть не заорал Зотов. Ну почему, почему больше ничего нет? Круг замкнулся. 113-я дивизия! На ум пришел разговор с партизаном Иваном Крючковым, сразу после убийства Твердовского. Он был вызван особистом именно по делу 113-й дивизии, и к Зотову у лейтенанта какой-то важный разговор назревал. Эх, Олежек-Олег. С чего начали, к тому и пришли. Вспоминай, вспоминай… Аверкин из 113-й дивизии? Нет, в удостоверении значится сорок пятая стрелковая дивизия пятой армии. М-м-м… да, Киевский особый. Не то, совершенно не то… Черт!
Зотов сгреб бумаги Твердовского в кучу, все до клочка. Потом разберемся. Заглянул под стол, простучал стены, поковырял финкой пол. Ничего, пусто. Будет время, надо вернуться и осмотреть еще раз. Хотя нет, опасно в таком виде все оставлять. Он прихватил архив и поднялся наверх. Анька с Антониной пили чай.
– Нашли? – вымученно улыбнулась хозяйка.
– Нашел. – Зотов продемонстрировал кипу листов.
– Чаю морковного хотите? Я сразу растерялась, не предложила, дурная голова. А может, поесть? Картошка сварилась, уж не побрезгуйте.
– Спасибо, хозяюшка, но в другой раз, мы торопимся. Еще раз большое спасибо, вы нам очень помогли. – Зотов шагнул к двери. – И да, из подвала все лишнее лучше убрать. Будет спокойней.
– Уберу, сейчас же уберу!
– Всего доброго. – Прежде чем выйти, Зотов обернулся на печь. Кусочек рафинада исчез.
На другой стороне улицы столпились деревенские, боясь подойти. Карпин встретил испытующим взглядом и дисциплинированно промолчал.
– Доволен, полководец, – прокомментировал мнущийся у калитки Шестаков.
– Смотрите, чего нарыл. – Зотов украдкой показал добычу.
– Для сортира? – хмыкнул Степан.
– Бумаги Твердовского!
– И тетрадь синяя? – ахнул Шестаков.
– Тетради нет, но не суть, Миш, убери. Вернемся в отряд, сразу отдашь.
Карпин принял стопку листов и, убрав в полевую сумку, спросил:
– Уходим?
– Дайте пару минут. – Зотов мельком глянул в сторону церкви. Удача сама пришла в руки, грех не воспользоваться.
Он пошел к храму, на ходу подмигнув собравшимся бабам. Через два дома, у покосившейся избенки, опиралась на редкий штакетник древняя старушка, ровесница последнего императора. Крохотное личико скрыто в шали, рот безвольно обвис, на крючковатом носике волосатая бородавка.
– Здравствуй, мать.
– Здравствуй, сынок, – шамкнула бабка, показав голые синие десны.
– Церковь работает?
– Работает, миленький, работает, кажное воскресенье колокольня на службу зовет. А мы ходим, миленький, ходим. В тридцать втором закрыли церковку, осиротинили нас, батюшку, отца Исая, сослали, а немцы по новой открыли.
– Благодарна им?
Бабка опешила, гневно раздувая узкие ноздри, седые длинные волосы на бородавке встопорщились, Зотову в лицо уставился сухонький, покрытый темными пятнами кулачок.
– Ой, опороток, типун тебе на язык! – Бабушка – божий одуванчик – вознамерилась вцепиться в глаза рученками, похожими на сморщенные куриные лапки. – Благодарна! Гадина кака! Пошел отсель! Пошел прочь, не то кобелюку спущу!
– Спокойней, гражданка. – Зотов увернулся от воинственной бабки и прибавил шаг.
– Уваливай! – крикнула бабка.
– Простите, мать, не дело сболтнул!
Бабка ярилась, смачно харкая вслед и тряся кулаком.
Зотову стало немного стыдно. Глупая шутка, мальчишество и не более. Зато старушке какое-то развлечение.
Стрельчатая тень от двухъярусной, потемневшей от времени и непогоды колокольни пересекла деревенскую улицу. Зотов миновал калитку в кирпичной ограде и вошел в приоткрытую дверь. Внутри царила прохладная полутьма, удушающе сладко пахло воском и ладаном. Приторный аромат кружил голову. В блуждающем мраке густо мерцали переливы свечей. Смутные отблески прыгали по иконам. Столбики дневного света, увитые пыльными кружевами, отвесно падали из-под высокого купола. Зотов неуверенно остановился на входе, последний раз в церкви он был в шестнадцатом году, с матерью. Точно, на Пасху, народищу – жуть…
– Оружие положи, сын мой, – ласково попросили из темноты, характерно щелкнул взведенный затвор. – Нельзя с оружием в храм.
– А тебе можно? – Зотов сопротивляться не стал, сам виноват, дуриком сунулся, и осторожно опустил автомат на рассохшийся пол.
– У меня освященное, – парировали из темноты. – И пистолет не забудь.
«Глазастый», – выругался про себя Зотов, двумя пальцами вытягивая ТТэшник из кобуры.
– Подойди, сын мой.
Зотов приблизился к иконостасу и увидел широкий раструб пламегасителя немецкого МG-34, нацеленного ему в область груди. За пулеметом, укрытый мешками с песком, лежал некто в черном облачении, с бородатым, плохо различимым лицом. Огневая точка была оборудована по всем правилам фортификации.
– Могу вам помочь? – поинтересовался странный человек.
