Группа молча снялась и отправилась обратной дорогой. Зотов мысленно перенесся к утреннему убийству. Зацепок нет, нужно как можно быстрее опросить возможных свидетелей. Всегда кто-то что-то да видел. В отряде все знают друг друга в лицо, чужой пробраться не мог. Версию с проникновением немецких агентов можно отбросить как нежизнеспособную. Или нельзя? Кто для них начальник особого отдела? Прежде всего человек, имеющий выходы на подполье. Кладезь информации. Ценен живым. Допустим, Твердовского пытались выкрасть, он оказал сопротивление и был убит. Вариант? Вариант.
Шестаков подождал, пока Зотов с ним поравняется, и пробурчал:
– Ну как там Большая земля? А то генералиссимус наш доморощенный с начальником штаба только победные сводки на собраниях зачитывают, сколько в них правды – одному богу весть. Мы, конечно, киваем, вроде да-да, так и есть, товарищи командиры.
– Есть поводы сомневаться? – спросил Зотов.
– А как не бывать? – вопросом ответил Степан. – Времечко смутное, в душу ети, война семьи разорвала, отцов с сынами по разные стороны развела, и ведь правда у каждого своя. Немец трубит о скорой победе, наши обещают Берлин на днях захватить, локотские полудурки свою, народную власть устанавливают, дескать, национальную, русскую, откудова новая Россия пойдет.
– А вы кому верите?
– Себе, – без раздумий ответил Степан. – Глазам, ушам, носу. Где могу, людей слушаю, а потом уж мозгой шевелю.
– И к каким выводам пришли?
– Да к самым разнообразным, – увильнул от ответа Шестаков. – Например, ведаю доподлинно: не нравится шайка ваша нашему командиру.
– Думаете? – удивился Зотов.
– Точно тебе говорю. – Шестаков покивал косматой башкой. – И ты мне не выкай, я не из интилихентов проклятых, не надо штучек тут городских. Степан и Степан.
– Хорошо, – мягко улыбнулся Зотов.
– Так, о чем я? Ага, маршалу вы нашему не по ндраву пришлись. Знаешь почему?
– Просвети.
– Если бы Федрыч вами дорожил, своих бы людишек проводниками послал, проверенных вдоль-поперек. А он меня придал, а я человек бросовый, на меня даже особист-жиденок рукою махнул. Задания мне поручают самые гиблые, где размену не жалко.
«Интересный поворот», – подумал Зотов и ехидно спросил:
– Корову доить?
– С коровкой меня кривая дорожка свела, – словно и не заметил насмешки Степан. – Я в арестованных. Третьего дни с засады, значит, ушел.
– Недисциплинированно.
– Во-во, оно самое, Федрыч так и сказал: «Ниди… не-ди-сцы…», тьфу, стерва какая, больно умное слово, напридумывали херни, простому человеку рот изломать. Приказали нам с робятами у дороги на Тарасовку сидеть, вроде заготовители по ней вскорости шлендать должны, разведка разведала, едрить ее в дышло, эту разведку. Замаскировались в балочке, травкой присыпались, веток в задницы навтыкали, лежим. До обеда еще весело было. Спал я. На дороге, значится, никого. Лежим. Проехал калека однорукий с хворостом, Федька-дурачок, его по детству медведь потрепал, теперь такие пузыри из соплей надувает – залюбуешься. Говорю взводному: давай атакуем, второго шанса не будет. Чтоб как в частушке той. – Шестаков вытянул руку и продекламировал:
А взводный у виска пальцем крутит, не согласный, значится, с моей тактикой. Я оскорбился. Лежим дальше, ожидаем хер знает чего. Заготовителей нет, они ведь не знают, что мы поджидаем, вот и не торопятся, стервы. Жрать охота, спасу нет. И день к вечеру. И жрать хочется. Надоело мне, отполз назад, будто живот прихватило, и подался в деревню. Прихожу, про заготовителей там слыхом не слыхивали. Двое полицаев местных упились самогонкой и спят под столом. Ну я человек простой, сел без приглашения, выпил-закусил, харчи в скатерочку завернул, прихватил винтовки и распрощался. Явился обратно весь красивый и с трофеем богатым. Робятам принес вечерять, взводному доклад о геройских подвигах раба божьего Степана Шестакова. И чего ты думаешь? Медалю мне дали? Хер. – Партизан продемонстрировал корявую фигу. – Начштаба расстрелять грозился, Марков еле отбил. Дали бессрочный наряд по хозяйству и всеобщее осуждение. А разведчикам-сукам – благодарность. Вот она жисть-то кака.
– Тяжелая, – посочувствовал Зотов. Настроение стремительно поднималось.
– А я не жалуюсь, – отмахнулся Шестаков. – Все легче, чем Твердовскому, царствие ему небесное, ежели пустят.
– Слышал? – удивился Зотов.
– А кто не слышал? Все слышали, – рассудительно ответил Степан. – У нас новости быстрые, как понос. Народ с утра судачит вовсю: кто грит, повесился особист от нестерпимых мучений совестливых, а кто грит, упал и башкою об печку треснулся, а третьи грят, убили его. Многие даже радовались.
– Есть люди, желавшие Твердовскому смерти? – как бы между прочим спросил Зотов.
