– Кровь молодая играет, – виновато улыбнулся Решетов. – Ничего, стерпится – слюбится. Вы на моих ребят не обижайтесь, они не привыкли с чужими работать, так у нас повелось.
– Наслышаны, – кивнул Зотов.
– Ну и хорошо, не придется долго разъяснять, что к чему, я этого страсть не люблю. Вы ребята опытные, учить не надо. Держитесь в середине колонны, я немного пройдусь в голове и вернусь – побеседуем. Договорились?
– Договорились.
– Честь имею. – Решетов козырнул и унесся к своим.
Тут Зотов увидел, чем боевая группа Решетова отличается от остальных партизан. Такой слаженности и выучки видеть не доводилось. Первым в лесу исчез головной дозор из четверых бойцов под началом Малыгина. Одновременно по сторонам разошлись боковые дозоры – прочесывать заросли на сотню метров вокруг. Высший пилотаж контрзасадных мероприятий. Карпин показал большой палец. Тоже оценил. Красиво работают. Зотовский отряд оказался в середке, позади двигались решетовцы под предводительством Саватеева и тыловой дозор, отставший на пару десятков шагов.
– Степан, а чего ты к ним не пошел? – поинтересовался Зотов.
– Надо больно, – фыркнул Шестаков. – Решетов своих в ежовой рукавице зажал, а я вольная птаха, не люблю, когда надо мной пять командиров и перед каждым надо шапку ломать.
– И все?
– А еще трусоват я.
– Брешешь.
– Вот те крест. – Шестаков истово закрестился. – Примета есть нехорошая – новички в группе Решетова частенько с заданий не возвертаются. Того и боюсь. Сгину в болотах, жинка с дитями над могилкой не порыдают.
– У тебя нет жены и детей.
– Ну будут ведь, дурацкое дело нехитрое. На моей памяти из пяти новичков решетовских двое головушки на первом задании и сложили. У других ни царапины, а эти в земле. Нет чтобы пораненными быть или понос свалил жгучий, сразу смерть.
– Но ведь трое из пяти вернулись?
– Вернулись, а осадочек-то остался. Суеверный я, жуть. Матушка завсегда говаривала: «Помрешь ты, Степка, с суевериями своими!»
– Чего тебе матушка только не говорила.
– Ну так, большого ума женщина была, оттого, может, головенкой и тронулась.
– Саватеев этот странный тип. Правда казак?
– Говорит – да, пачпорт я не смотрел. Хотя куды казаком записывают, мож, в трудовую? По мне, так заигрался парень. Решетов правильно сказал – молодой.
– На вид лет тридцать.
– А мозгой на десятилетнего смахивает. Нет, я ничего против казаков не имею, упаси бог, но он же холера, себя другой нацией мнит.
– Это как?
– Ну вроде они, казаки, отдельный народ, типо хохлов или бульбашей.
– Тяжелый случай.
– Говорят, в Москве лечат таких – електричеством.
Колонна двигалась знакомой дорогой, извиваясь змеей сквозь бурелом, угрюмый ельник и залитые солнцем, наполненные сухостоем малинники. Решетов, обещавший поговорить, так и не появился. До места вчерашнего боя добрались за два часа неспешного осторожного шага.
На крохотной полянке ничего особо не изменилось. Трупы погрызла за ночь лесная мелкота. Бойцы осмотрели заросли.
Карпин уверенно полез в кусты и, ткнув под ноги, сказал:
– Тут трава примята была, натоптано. Дальше я не пошел.
– Есигеев! – позвал Решетов.
– Здеся, начальник. – Перед ним бесшумно вырос невысокий, крепко сбитый азиат, якут или тунгус, с опухшим, морщинистым, изъеденным оспой лицом, одетый в советскую гимнастерку, немецкие штаны, самодельные мягкие боты, жилетку, паршивым рыжим мехом наружу, и вооруженный мосинкой с оптикой.
– След можешь взять?
– Отциво нельзя? – удивился коротышка. – Моя зверя в тайга следить, косуля, песец, узрун-кузрук, волк по-вашиму, циловека в лесу проста найту. Время мала-мала ната.
Азиат упал на колени, осторожно положил винтовку и пополз по земле на четвереньках, едва не задевая носом траву.
– Отошли все! Назад! – велел Решетов и подмигнул Зотову. – Этот любой лайке фору даст. Алтайский охотник – шорец, единичный экземпляр!
– Шорец на Брянщине?
– Интересный случай. Зовут Амас Есигеев. В июле сорок первого ушел на фронт добровольцем, до передка не доехал, эшелон разбомбили. Был ранен, сильная контузия, потерял память. Наши отступали, неразбериха и хаос, представляете, каково было человеку без памяти впервые оказаться за тысячи верст от дома? Бродяжничал, побирался по деревням. А мы выходили из окружения через Дубровку, есть такой поселок в Смоленской области. Немец еще не зашел, местные магазины грабили, тащили все, что не приколочено. Власть, естественно, первой сбежала, в сельсовете из партийных только бюст Ленина с отколотым носом остался. Глядим, народишко собрался, хохочет. Ближе подошли, на перроне нерусский человечек кривляется, вроде танцует, рожа пьяная, грязный весь, одет как пугало огородное, ему хлеб кусками бросают, а он с земли ест. Придуркам потеха. Пришлось разбить парочку харь. Неруся взяли с собой. И знаете, память вернулась потихоньку, оказался человеком полезным. В лесу словно дома, белку в глаз бьет, а главное, паталогически честен – простая душа, врать не умеет.
– Редкое качество для нашего времени, – согласился Зотов.
– Сюда, насяльник!
