Отряд двигался по мрачному ельнику, наполненному резкими смолистыми ароматами. Шуршали потревоженные ветки. Потрескивал под каблуками валежник. Мерно постукивал дятел. В стороне от тропы надувались и лопались болотные пузыри, принося запах тухлых яиц. Левее, насколько хватало глаз, поднимались голые вершины мертвого леса. За следующий час Зотов выслушал небольшой ликбез от Решетова о состоянии дел в этом районе. Оказалось, впереди железнодорожная ветка Навля-Суземка, протянувшаяся через сердце партизанского края и по этой причине немцами не используемая. Пытались они гонять по ней паровозы осенью сорок первого да обожглись крепко, кругом глухомань, партизаны и комары. Населенных пунктов раз-два и обчелся, уцепиться не за что. Опорной базы не построишь, две первые партизаны вырезали, как только бургомистр отчитался о победе над лесными бандитами. Пришлось поезда в обход пускать, через Борщево и Погребы на Локоть и Льгов. Две станции седлают железнодорожное полотно, Алтухово и Кокоревка. В Кокоревке партизаны, в Алтухово карательный батальон, носа за пределы села не высовывающий. А за дорогой начинается земля Локотского самоуправления, территория враждебная и опасная для партизан.
На пути встретилась узкая, заросшая кустарником и осокой речушка, укрытая кронами развесистых вязов. Сразу за ней – железка, которую преодолели ползком, скребя брюхом по гравию и бренча по рельсам оружием. Скатились с насыпи и исчезли в густом темном лесу. Еще через час под ногами захлюпала ржавая болотная вода, зеленая трава сменилась упругим покрывалом влажного мха. Колька специально попер в самую сырь, проверяя трофейную обувь, и остался доволен. На отдых остановились, углубившись в молодой, уютно задремавший на солнышке ельник. Несколько партизан с Есигеевым ушли в разведку, отсутствовав буквально двадцать минут.
Шорец неслышно проскользнул в зарослях, лег рядом с Решетовым и доложил:
– Хоросий подход, насяльник, мал-мала видна все.
– Пойдем глянем на тарасовский гарнизон, – позвал Решетов.
Зотов кивнул Карпину, взглядом осадил обиженно засопевшего Воробья и устремился за остальными. Дальше поползли и затаились на пригорке, заросшем земляникой и корявыми соснами. Впереди раскинулась свежая пашня, а за ней, метрах в трехстах, – неожиданно большая деревня чуть не в сотню дворов, темнеющая покатыми крышами и коптящая небо дымом бесчисленных труб. В пруду гоготали гуси, на поле сонно паслось стадо коров, на околице пацанята играли в войну, прячась в сирени и нещадно рубя палками молодую крапиву. Заливисто, с подвывом лаяли псы.
– Серьезно устроились. – Карпин передал бинокль.
Село опоясалось системой окопов, с ходами сообщения к ближним домам. Виднелись кольца пулеметных гнезд. Аккурат напротив залегших партизан чернели амбразурами замаскированные, похожие на невинные холмики, доты. В окуляре замаячила полицейская кепка, мелькнуло лицо. В противоположном конце окопа еще одна. Кепки постояли, двинулись навстречу и замерли. Поднялись клубы сизого табачного дыма.
– Гиблое дело, – прошептал Зотов. – Без артиллерийской подготовки и трехкратного преимущества в живой силе тут ловить нечего.
– Твоя правда. – Решетов жадно облизнул пересохшие губы и ткнул за спину: – Метров двести, за перелеском, Шемякино, деревня немногим меньше Тарасовки, и полицаев до чертиков. На рожон сунемся – меж двух огней загремим.
– Будем отходить?
– Ну что ты, Виктор Палыч, обижаешь, капитан Решетов не отступает. – Партизан начал отползать задом и без ложной скромности заявил: – Есть одна гениальнейшая идейка. Сейчас не пытай – не скажу, возьмем голубчиков тепленькими, слово офицера.
– В окопах движение, – прошипел Карпин.
Решетов перестал отползать и вжался в опавшие сосновые иглы. Зотов приник к биноклю. На тропинке, идущей из деревни в лес, появился седобородый старик в дождевике, с громадной корзиной в руке, а впереди, шагах в пяти, бойкой козой прыгала девочка-кроха, в синем платьице и белом платке. Дед степенно раскланялся с часовыми, о чем-то переговорил, и парочка направилась дальше.
– Отлично, просто отлично, – осклабился Решетов. – Все за мной.
«Снова что-то задумал», – усмехнулся про себя Зотов, на пятой точке съезжая с пригорка. Неугомонный какой.
– Есигеев, – шепотом позвал Решетов. Шорец тут же материализовался из кустов.
– Да, насяльник.
– Ты с разведчиком встреть дедушку и вежливо к нам проводи.
– Сделаю, насяльник.
– Человека выделите, Виктор Палыч? – спросил Решетов, искоса поглядывая на Карпина.
– Мы быстренько. – Лейтенант закинул автомат за спину, и две низко пригнувшиеся фигуры исчезли в нежно шумящем под ветром осиннике.
– Отдохнем до темноты, покемарим, люди устали, – пояснил Решетов. Группа партизан успела занять оборону вдоль болотца, ощетинившись стволами пулеметов. Зотов снова отметил жесткую дисциплину. Никто не курил, не травил баек, не перематывал сырые портянки. Отряд, дерзко занявший позиции в нескольких сотнях метров от противника, ничем себя не проявлял. В трех шагах пройди – не заметишь.
