– Потому, – передразнил Афанасий. – В деревню ночью ворветесь, полицаев побьете, хаты запалите, имущество на поток и разграбление бросите. Какая с этого польза? Думаешь, мужики своей волей к немцу пошли? Нет, есть и такие выродки, тут уж не сумлевайся, а большинство детям на кусок хлеба заработать хотели. Меж двух огней мужики. Советская власть вернется иль нет, бабка надвое наплела. Уйдешь к партизанам – немец семью в расход пустит, пойдешь немцу служить – партизаны прижмут, волком завоешь. То-то. Да и где они, партизаны? Пойди поищи, живо в банду угодишь или на нож. Мужик русский неспешен, обстоятелен, ему взвесить все надо, вот и сидит, приглядывается, мозгой кумекает, ждет, как все обернется. А вы налетите, как коршун на цыпляточек, кровавое море прольете. Мужики после такого сами в полицию побегут. Вот и думай, енерал.
Зотов расслабленно привалился к песчаному, изрытому корнями склону оврага. Мутной пеленой опускались первые робкие сумерки. Солнце исчезло за зубчатой каймой черных лесов. С болота пополз холодок, до поры таившийся в глубине бездонных трясин. Зотов думал. О предателях и героях, о ловушках, расставленных судьбой на пути. О том, как остаться человеком. Думал о Твердовском, Вальке Горшукове и о себе. На сером небе затлели первые звезды.
– Дедунь, мы домой-то сегодня уж не пойдем? – зевнув, спросила догадливая Машенька.
– Нет, внученька, не пойдем. – В полутьме было видно, как две фигурки стали одной. Дед прикрыл внучку плащом. Через минуту она сладенько засопела.
Зотов незаметно провалился в тяжелый, похожий на обморок сон. Вроде чувствовал себя бодрячком, зорким соколом всматривался во тьму, но, в очередной раз моргнув, уже не смог разлепить век. Зотов летел в бездонный черный колодец, парил в дымке головной боли, падал и падал, пока его деликатно не потрогали за руку. Знакомый голос вернул сознание в заболоченный перелесок.
– Товарищ Зотов! Виктор Палыч. Решетов кличет.
– Ты, Колька? – Зотов очнулся.
– Я, Виктор Палыч.
Сон сидя самый поганый. Спина одеревенела, ноги свела мелкая судорога. Зотов открыл глаза. Светящиеся стрелки часов показывали без пятнадцати четыре. Ночь укутывала землю, дымчатые облака накидывали невесомую шаль на молодую луну, искря по краям призрачным светом. Далеко на востоке горизонт расчертила серая предрассветная полоса. В темноте угадывалась тщедушная фигурка Кольки Воробьева. Послышалось сдавленное кряхтение деда Афанасия, не спит, поди, хрыч. Зотов все еще был немного зол на него за давешний разговор. Остался неприятный осадочек. Надо Лукину капнуть, начштаба живо привлечет деда за антисоветскую пропаганду.
– Быстрей, Виктор Палыч, – взмолился Колька. – Только вас ждут.
– Торопыги какие. – Зотов поднялся на ноги.
В ночном лесу всегда таится что-то жуткое, злое. Днем красотища, душа радуется, птички посвистывают, но ночью меняется все. Тьма клубится среди деревьев, пульсируя, колыхаясь, словно живая, вселяя безотчетный панический страх. Темнота диктует свои правила. Ночь – время хищников, и сегодня будет охотиться самый страшный из хищников – человек.
Перед Зотовым возникли зыбкие тени, чуть плотнее густой темноты.
– Привел, – пискнул Колька.
– Молодец, – напряженно откликнулся Решетов. С ним было человек двадцать, почти неразличимых в зарослях. – Как спалось, Вить?
– Мирово! – соврал Зотов. – Выступаем?
– Все готово. Знакомьтесь – Владимир Попов, бывший сержант Красной Армии, военнопленный, ныне командир шемякинской самообороны, наш пропуск в Тарасовку. – Луч фонарика с синим маскировочным светофильтром выхватил из темноты круглое лицо со сломанным носом, а потом секанул Зотову по глазам. – А это Виктор Павлович Зотов, представитель Центра, будет приглядывать за операцией.
– Здрасьте, – грубо буркнул Попов. Знакомство получилось номинальным.
– Выдвигаемся к КПП и заходим в деревню, – обрисовал ситуацию Решетов. – Снимаем часовых и разделяемся. Попов и его люди выцепляют по домам полицаев и обезоруживают, мы захватываем здание школы, там у них штаб. Должны уложиться в двадцать минут. Вопросы есть?
– Можно я в кустах посижу? – пробасил Шестаков. – А медалю мне потом принесете, я не гордый, приму.
– Шутишь, Степан? Ну шути. За мной, и тих-ха.
Решетов раздал бойцам длинные полоски белой ткани – видать, чья-то простыня пострадала от партизанского произвола – и велел вязать на шею. Свой-чужой, это понятно.
– Как пионеры, етить, – бурчал в темноте Шестаков.
Отряд, уже не таясь, растянулся длинной цепочкой. Лес отступил, сыпанув напоследок молодыми березками, показались темные крыши. Тишина стелилась над полем вместе с сизым болотным туманом. Зотов почувствовал себя крайне неуютно на открытом пространстве. Сейчас резанут из пулеметов, мало не покажется.
– Стой, кто идет! – резко окликнули из темноты.
– Свои! – отозвался Попов. – Семен, ты, что ли?
– Стой! – Голос часового сорвался, лязгнул затвор. – Пароль!
– Великая Германия. Отзыв.
– Великая Россия! – Полицай заметно расслабился.
