Решетов воспользовался короткой заминкой, перебежал улицу и перекатом рухнул в смородиновые кусты. Сумасшедший! Запоздало затокал второй пулемет. Кто-то из партизан метнул гранату. Рубчатое яйцо не долетело метров двадцать до школы и взорвалось облачком дыма. Выстрелы слились в протяжную какофонию, пули заколотили по школе, выбивая фонтанчики красной кирпичной пыли и не причиняя обороняющимся никакого вреда. Ну разве испугали кого.
– Окопались, суки. – Решетов выполз с распоротой до крови левой щекой.
– Пусть сидят, – предложил Зотов. – Никуда не денутся.
– Хрен им. Я этих сволочей достану, тут дело чести!
– У вас кровь, – испуганно сказал Колька.
– Где? – Решетов провел по лицу и скривился. – Плевать! – И заорал во весь голос: – Прекратить огонь! Прекратить, я сказал!
Партизаны остановили беспорядочную стрельбу. В глубине деревни сконфуженно осеклась длинная очередь.
– Рвать надо, – предложил Зотов. – Взрывчатки килограмм пятьдесят заложить под стену – и рвать. Сложится карточным домиком.
– Это мысль! – обрадовался Решетов. – Только где я столько тола возьму? В отряд гнать? У кокоревских есть, да они не дадут, обидчивые, мы тут без их ведома хороводим.
В сенях кто-то надсадно возился. Снова эта баба неугомонная? Зотов распахнул дверь, запустил руки в темноту и выволок на свет божий лысоватого, парадно одетого в панталоны и валенки мужика.
– Не убивайте, – взвыл сельчанин. – Я не виноват, у меня дети.
– Рот закрой, – оборвал Зотов. – Стены в школе толстые?
– Чегось? – Вопрос выбил лысого из колеи. – А, ну вот такенные. – Он развел руки сантиметров на семьдесят. – В три кирпича. Клали в тридцать девятом, бригада брянская приезжала. Работнички добрые, но хулиганы – диаволы, черти холерные. Ух и озоровали! Скрали у меня порося, сказали – в милицию пойду, избу спалят!
– Спрячься. – Зотов зашвырнул словохота обратно. В сенях зазвенело, обрушилось что-то тяжелое. Новости не обрадовали. Кладку в три кирпича просто так не пробить. Взрывчатки нет, противотанковых гранат нет, ручные как слону дробина.
В кустах за домом зашуршало, послышался треск. Зотов с Решетовым схватились за автоматы.
– Понастроили тут, – донесся голос Шестакова, прогнивший штакетник вылетел под ударом, в дыру просунулся сапог, подергался, исчез, следом появился Степан и хмыкнул, увидев нацеленные стволы. – Испужались? Я это, геройский рядовой Шестаков прибыл с разведки. – Он кивнул за спину: – Дохлый номер. Задками прополз, к ним не подступишься, дуром попрем – кровью умоемся. Школа, едрить ее в дышло, говорил батюшка-покойничек: все беды от образованиев лишних. Как в воду глядел! А он ишшо до революции хотел учителей перещелкать, святой человек!
«И когда успел?» – удивился Зотов. Вот исключительной полезности человек. Мы тут совещаемся, головы ломаем, как школу приступом брать, а Шестаков действует, варианты прикидывает.
Степан глухо ворчал, оттирая с колена ему одному видимое пятно. Была у него удивительная способность оставаться чистым, чем бы ни занимался. Пример мужицкой рачительности, в этом они с Егорычем неуловимо похожи.
Пулеметная истерика со стороны школы утихла. Первый испуг миновал, теперь будут экономить патроны.
Со спины подскочил бурно дышащий партизан и доложил Решетову:
– Товарищ капитан, товарищ капитан! Там такое! Народ озверел, полицаев режут!
– Кто?
– Шемякинские, у них одного хлопнули, они и лютуют!
– Мне проблем мало? – вскипел Решетов.
– Я разберусь, – предложил Зотов.
– Золотой ты человек, Виктор Палыч! Ступай, а я буду школу эту драную приступом брать.
– Не переусердствуй, капитан, – сказал Зотов и кивнул партизану: – Веди.
– Я останусь, Виктор Палыч, – взмолился Колька. Ясно, подвигов ищет.
– Оставайся, Карпин, за мной.
Партизан побежал задами, петляя и стараясь не выходить на открытую местность. Школьные пулеметы ожили, заливая свинцом улицу и дома.
– Тиу, тиу, – визгливо запело над головой. Пули с сырым чавканьем заколотили по крышам.
– Сюда! – Проводник нырнул в переулок, заросший сухой, ломкой крапивой и яблонями.
За забором брехнула собака. Со стороны школы щелкали редкие выстрелы, скупо огрызался пулемет. Труп Зотов увидел прямо на улице. Партизан в телогрейке, с отличительной повязкой на шее, лежал на обочине, неестественно подогнув ноги. Со двора ближайшего дома неслись матерные вопли и шум. В воротах сидел мертвец в белых кальсонах, из дырки во лбу текла кровь, заливая лицо. Сразу за воротами Зотов наткнулся на плавающее в крови тело старика лет семидесяти, в нижнем белье. Седая борода слиплась неряшливым колтуном, тщедушная грудь и живот искромсаны десятком колотых ран. Дед был еще жив: бесцельно рыл тонкими кривыми ногами землю, дико закатывая ничего не видящие глаза и пытаясь удержать пузырящиеся из распоротого брюха кишки. Возле крыльца двое партизан ногами и прикладами, жутко, в месиво, били человека. Тот дергался и хрипел, выплевывая алые сгустки. Левее, рядом с сараем, трое завалили на солому женщину с разбитым лицом, трещала ночная рубашка.
– Держи ее, Василь!
– Ух, паскуда!
