Зотов усмехнулся про себя. Сколько дешевого пафоса. Давненько заметил, изменники любят размах, так предательство кажется обоснованным. Чувствуют себя не цепными шавками, а вершителями судеб отдельно взятой страны. Шайка из пары сотен голодранцев у них непременно освободительная армия, кружок придурков-балаболов – партия, горлопан – руководитель с замашками палача, последняя надежда русской нации.
В темноте замаячили фигуры двух полицаев.
– Вы, Владимир Михалыч?
– Ну я, узнал ведь, стервец?
– Как не узнать, Владимир Михалыч. Но порядок-то должон быть!
– Молодец, службу знаешь, – одобрил Попов, подходя вплотную.
Карпин, идущий справа от Зотова, подался вперед. В лунном свете тускло сверкнула сталь. Полицай захрипел порванным горлом и обмяк у лейтенанта в руках. Второго убил Малыгин, играючи, мимоходом, только позвонки жутко хрустнули. Вход в деревню оказался открыт. Темные фигуры соскользнули в окопы и скрылись. Постовым этой ночью крупно не повезло.
– Полдела сделано, – прошипел Решетов. – Дальше как договаривались.
Отряд распался. Большая часть, вместе с людьми Попова, тоненькими струйками потекла по околице – разыскивать дома полицаев. Решетов с лучшими бойцами и группа Зотова устремились в Тарасовку. Сонно закукарекал петух. Как-то неуверенно, опасливо затявкали, зазвенели цепями дворовые псы. За месяцы войны собаки успели привыкнуть к чужим, смекнули, что людей, пахнущих железом и порохом, лучше не замечать. Деревня спала. Занимался рассвет, неуверенно рассеивая чернильную тьму и погружая улицы в серый, обжигающий ледяным дыханием полумрак. Школу, единственное двухэтажное кирпичное здание в селе, нашли без труда. Перед входом нервно переминался часовой, прислушиваясь к топоту ног. На окраине смачно ударил винтовочный выстрел. Черт. Следом второй. На войне так и бывает, самые продуманные планы одним махом улетают к чертям. Приходит время импровизации, которую позже ушлые газетчики нарекут подвигом.
Решетов резанул очередью навскидку, от живота. Полицай на школьном крыльце завизжал, напоролся на невидимую преграду и сломался напополам. Выстрелы на окраине защелкали часто-пречасто, ухнула ручная граната. Что там случилось? Бой разгорался нешуточный.
– Зараза, а как красиво все начиналось! – крикнул на бегу Решетов.
Окна второго этажа озарились бледным светом. Внутри замелькали быстрые тени. Зотов дал очередь. Одновременно заговорили автоматы и винтовки партизан. Звон битого стекла смешался с истошными криками. Эффект неожиданности приказал долго жить. Полицаи пришли в себя. До школы оставалось метров пятьдесят, когда из крайнего окна второго этажа раскатисто застрочил пулемет. Белые трассеры вспороли деревенскую улицу, секанули по вишням, пули дробно защелкали по бревенчатым стенам домов. Пулеметчик бил не прицельно, просто заливая местность огнем. Неопытный, а может, струхнул. Это ненадолго. Зотов перемахнул низкий плетень, откуда только ловкость взялась, и спрятался за стеной. Рядом часто, надрывно сопел Воробей. Молодец парень, мотает на ус. Партизаны рассыпались за избами, отвечая редкими выстрелами. Решетов приник к венцам дома напротив.
Скрипнула дверь, на пороге избы появилась толстая баба в ночной рубахе, перепуганная, с растрепанной головой.
– Назад, дура! – заорал Зотов, толкая женщину в дом. – В погреб, быстро!
Баба взвизгнула и скрылась в избе.
Отряд попал в крайне неприятное положение. Пулемет в школе захлебнулся от перегрева, надсадно закашлялся и теперь стрелял короткими злыми очередями. Его поддержал второй, с противоположного конца здания. Пули щелкали, впиваясь в потемневшие бревна и вздымая на дороге брызги свежей земли. Носу не высунешь. Дверь школы распахнулась, на крыльцо выскочил мужик без штанов, но в форменном кителе. Дурканул парень. Полицай получил несколько пуль и мягкой куклой сполз по ступенькам. Дверь захлопнулась, пропоротая очередями, полетела щепа. Пулеметы перенесли огонь на вспышки, и Зотов поспешно отпрянул. Решетов что-то орал, жутко корча лицо.
Почти окончательно рассвело и стало понятно, что школа превращена в настоящую крепость. Окна первого этажа заложены мешками с песком, крайние окна второго превращены в пулеметные точки с узкими амбразурами. На околице выстрелы замолчали, что происходит – неясно. Может, полицаи с минуту на минуту в контратаку пойдут, а мы тут лежим, отдыхаем, пулеметики слушаем.
Зотов увидел Есигеева. Шорец медленно, сантиметр за сантиметром, наклоном тела высунулся из-за угла. Неужели попадет? Амбразура шириною с ладонь. Есигеев мягко нажал на спуск, винтовку тряхнуло, пуля угодила чуть левее смотрового отверстия. Белку он в глаз бьет, ну-ну. Шестаков, гадина, где? Не видать.
Неудача шорца ничуть не смутила. Он укрылся, передернул затвор, матовая гильза улетела в траву. На плоском морщинистом лице мелькнула улыбка. Есигеев вновь плавно наклонился, показавшись едва на вершок, и быстро, словно вовсе не целясь, выстрелил. Пулемет, строчивший с левого края, резко затих. Ну мастер!
