Канадцы, все разведав, порыбачив, улетели. Светайла дала им добро, они ее фотографировали и обещали прислать снимки. Да и сами должны были вскоре приехать уже во главе с Дарреллом. «Ишь, – судачили в поселке, – ляля какая. Думат, ее сымать будут».
«Ну, так чё-о они?» – спросил у своей Полины тракторист Андрей. «Да чё-о они, такие же, как вы!» – ответила она сердито. «Какие такие?» Полина махнула пухлой рукой: «Да жрут водку!» Андрей одобрительно расхохотался: «А я думал, бре-е-нди да коньяки».
Из Москвы неожиданно прилетел некто Некляев, вертлявый мужчина лет тридцати со сценарием из Главохоты – для фильма Даррелла. Уже стало известно, что на роль исконных жителей заповедной земли выдвигались старший лесник Герман с Северного кордона и директор заповедника, их следовало снимать на таежной тропе, у зимовья, в зимовье перед оконцем, в лодке, на лошади и с биноклем. В доме Петрова по вечерам за шахматами или картами подтрунивали: как же, именно сценария Главохоты Дарреллу и не хватало. Некляев был странно косноязычен, что не вязалось с его развинченной походкой и замашками человека искусства; он носил цветной шейный платок под рубашкой, черный перстенек, подолгу простаивал на берегу, любуясь закатами, а однажды даже принялся зарисовывать в блокнот массу лучей над морем, которые рвались из-за плотного облака. Поселился он у директора, что свидетельствовало о его высоком статусе. Некляев всюду ходил, высматривал «натуру», как заметила Люба. Заглядывал в библиотеку, клуб, где временно располагался магазин, требовал очистить клуб от продуктов и звона, так сказать, мамоны, все покрасить, проветрить.
Как-то вечерком он зашел и к Шустову. Издалека узнал в выцветшей картонке Моне и, сев, закинув небрежно ногу на ногу, закурил и пустился рассказывать о Париже и знаменитом павильоне с картинами кувшинок; затем он коснулся художественной жизни родной столицы и в целом страны. Многие явления его раздражали; он говорил, что уже долгое время собственным своим нюхом и зрением хочет проинспектировать всяких лауреатов престижных, чтобы, во-первых, убедиться во всем вышесказанном или, во-вторых, к собственному удовольствию все вышесказанное отринуть, а то ведь черт-те что получается, любят нарвать цитат, в свои поганые опусы втиснуть втихаря, не раскрывая, что это цитата, а откуда рядовой-то потребитель знает? Где там Есенин, где Маяковский, а где автор, эдак любая обезьяна будет пихать в свои текстики великое, безнаказанно начиняя ее. Короче, он был против интеллигентской пакости. И считал, что в так называемой провинции и таится позитивный запас. Шустов слушал его с удивлением. Можно было подумать, что этот человек только что проснулся на какой-то сцене в неведомом спектакле, впопыхах переоделся и начал молоть что взбредет в голову. У него был высокий лоб, зачесанные назад волосы, тяжеловатый подбородок, тонкие губы, пристальный взгляд.
– У вас здесь кто-нибудь пишет стихи?
– Не знаю.
– А я слышал, какой-то клуб имеется в наличии. Вроде литобъединения, например «Родник». Говорят, и музыкант имеется?.. Можно было бы наладить выпуск стенгазеты… А этот плечистый с бородой?
– Пекарь.
– А похож на поэта! – воскликнул Некляев и засмеялся, хотя глаза его были спокойны и холодны. – Нет, любопытненько. Оригинально. Ты здесь живешь один?
– Пока да.
– Что значит «пока»? «Каждый в этом мире странник»?
– Скоро в армию.
– Ах, вот оно что, вот где собака зарыта. Ну, надо было поступать в вуз. Родине служить, конечно, почетная обязанность, но и специалисты нужны. Неужели у тебя нет никакого плана? Бежать в Америку! – воскликнул он и рассмеялся. – Как Бакунин, отсюда, кстати. Надул, обвел царя, покаялся. Из Иркутска дал деру. Знаешь?
Шустов ответил, что читал об этом у Герцена.
– А так бы сгнил в подвалах. Что значит талант. Талантливый человек опасен. Но и полезен. Все зависит от того, кто им руководит. Точнее, чем, какой идеей он руководствуется. В идеях, конечно, бывает путаница…
Да, он был прав. Я вынашивал план ухода на гору. Я не мог так просто, на полпути, как казалось мне, остановиться. То есть внять распоряжениям, поступающим из военкомата от майора Будажапова, маленького, крючконосого, в большой зимней шапке. Он передал Любе, работавшей по совместительству радисткой: прибыть в намеченный день в военкомат. Прибудет, если будет транспорт, бойко отвечала Люба.
Я видел сны. Однажды снова приснилась Светайла. Была ночь, но поселок озаряло солнце, словно мы жили где-то на севере, в высоких широтах, но это был заповедник, центральная усадьба. На пустынной улице я столкнулся с женщиной в платье или ночной рубашке, Светайлой. Мы смотрели друг на друга. Я чувствовал большое напряжение. В это время высоко загудел самолет. И Светайла вдруг подняла руки, чернея подмышками, и посмотрела на меня, словно спрашивая: достать? задержать? Я усмехнулся, и тогда она потянулась – и ее руки устремились ввысь, стали невероятно длинными, и пальцы охватили самолет, и тот загудел на месте.
И я проснулся, еще слыша это жужжание шмеля, запутавшегося в паутине волос.
