А все, написанное в тетрадках, казалось детским лепетом наутро, ну или через пару дней, хотя в полночь написания – сверкало как кедр в солнце. Лесника как будто кто-то обманывал, обман начинался, когда он зажигал лампу, брался за листки. Или нет, все началось еще раньше, с покупки билетов сюда. С ним кто-то играл. А ему было не до игр. Морока не кончалась. Он был как тот царек на елке. Только он-то всему поверил, вот забрался сюда, в этот медвежий угол, увяз в каких-то диковинных идеях, обзавелся рукописью. И что? Что дальше?
…Вдруг посыпался дождь на лед, на потемневшие и как будто осунувшиеся за зиму дома, сильный, частый. Все оставили свои дела, разошлись по домам, кроме конторских и работников научного отдела, они в сухости и тепле сидели.
Я кинул мокрые рукавицы на печку, сверху положил и телогрейку; печка, протопленная с вечера, была очень теплой. Проверил, есть ли свет, и опустил кипятильник в банку с водой. Сидел, курил, стряхивая пепел в треснувшее блюдце, поглядывал в мокрое окно. Гора Бедного Света была задернута серой дождливой мглой.
Перед дождем сюда прорвался самолет из Улан-Удэ, но дальше не пошел из-за дождевого фронта, повернул назад, и призывник Шустов снова не смог выполнить приказ Будажапова. Ага.
Я ждал хотя бы письма. По вызову директора прилетела женщина из Читы – работать заведующей клубом. Ее поселили пока в гостинице. Но я знал, что директор обещал ей этот дом…
А письмо было – от Валерки.
Валерка спрашивал, когда ждать возвращения блудного сына? Или только после армии? Он уже побывал в военкомате и был признан годным, записали его в морфлот. Но, говорят, можно попасть в пески. В Афган. Расспрашивал о происходящем. И под конец признавался, что корову Светайлы к праотцам он помогал Пашке отправить: раздобыл у Алины крысиного порошка, его полно на складе. Разумеется, тайну сообщал под страхом немедленной кары в случае разглашения. «Пусть радуется, что сама жива, у Пашки были самые мрачные намерения, я его еле отговорил. Уж красного петуха он ей пустил бы».
Валерка помнил, как здесь тормозятся события из-за волн и туманов, знал и историю призывника, получавшего отсрочки, и, догадываясь о моих планах, строил предположения, мол, не отправлюсь ли я на поиски лабаза? Вдруг висюльки не из простого металла, а из драгметалла? Да и просто отвезти старый наряд в какой-нибудь музей, там, в Музей народов Востока в Москву – тоже хорошее дело: слава, а может, и бабки.
Я написал в ответ про пожар и все последующие события. И добавил, что, по моим наблюдениям, Светайла догадывалась о роли Валерки. И досмотр в аэропорту – ее рук дело. В поселке все думают, что и этот пожар устроила она. И даже, наверное, хотела подставить меня, по крайней мере в этот же вечер у меня пропала канистра с керосином. А в итоге под удар попал ее соплеменник, Мальчакитов, он сейчас в кутузке.
Нет, лабаз отыскать нереально. Лучше бы чем-то Мишке помочь. Но как? Заняться собственным расследованием? Куда-то настрочить бумагу с изложением настоящей версии?
«Вообще-то, – признался я, – бумагомаракой уже заделался, пишу повесть, а может, роман».
И у меня все путается в голове, настоящее, прошлое, сны, и даже себя я вижу со стороны и временами не узнаю. Может, я заразился неведомой лихорадкой или свалился в провал – в собственной голове, не знаю, что со мной происходит и выберусь ли я отсюда вообще когда-нибудь. А главное, хочу ли я этого. Но, как учил Дионис – помнишь книжку, с которой я рванул на Чару? – если прыгнул в дыру в своей голове, не скули.
Сложив листок, я заклеил конверт и надписал адрес. Дождь закончился, и я понес письмо в контору. Почта была закрыта, так что бросил письмо в синий ящик.
Над горами и тайгой поднимался туман, поселок тонул в мареве, различить можно было только ближние дома и пирс, уходящий нескончаемым мостом в пустоту. Я представил путь моего письма в этих пустых высях.
Что ж, надо было и мне набраться высоты, как терпения, и ждать, когда окончательно созреет лед и его остатки разметает ветер, а в горах рассеется туман и появится другой самолет. Рано или поздно это должно случиться. Обещания Диониса сбываются.
А может, и нет, откуда я знаю.
Вечером, как обычно, я зажег лампу.
