Миша повернул к морю вместе с плещущей холодной водой, вышел на курумкан – каменистое место, полез под камень, наловил ручейников, насадил на крючок, сняв с него ржавчину консервной крышкой; выкинул вперед удилище, ручейник поплыл по воде, колышущейся, темной, скрылся. Миша подсек на всякий случай – и сразу почувствовал упругость удилища, в следующий миг над водой сверкнула олло – рыба! Уже над землей она сорвалась, Миша метнулся, упал на нее, прижимая грудью и руками к камням. Запустил пальцы под жабры, посмотрел. Хариус менял окраску, из перламутрово-синевато-зеленого становился серым, дымчатым. Миша едва удержался, чтобы не съесть его сырым. Оглушив хариуса, насадил другого липочана, забросил в воду. Главное, чтобы не клюнула слишком крупная олло и не оборвала крючок. Нет, ему нужна небольшая олло. Вторая взяла так же. «Мне надо пять, десять олло», – думал Миша, насаживая трясущимися руками липочана. Неподалеку в море вдруг вынырнула гладкая голова с выпуклыми черными глазами. «Рыбья душа приплыла», – думал о нерпе. У него снова клюнуло, и рыба не сорвалась. У Миши голова кружилась. Нерпа скрылась. «Ая, ая»[6], – шептал он. Среди камней уже лежали семь хариусов. И вдруг что-то грохнуло в море, может, льдины обрушились, наперев друг на друга, и хариус прекратил брать. Сколько Миша ни закидывал наживку, все было бесполезно. И остановиться не мог. А шатун-живот урчал, рыкал на олло. Миша снова и снова наживлял липочана, взмахивал удилищем из ивы как заведенный. Не могли рыбы испугаться каких-то льдин. Зимой какие канонады бывают, когда лед разрывают трещины по десять километров длиной. Привыкли. В себя Миша пришел, только когда шепнул ему кто-то на ухо: «Тэму». Знакомое слово. Он оглянулся на своих рыб. Ладно, хватит. Кэне-ми. Он собрал рыб, прекрасно-тугих, пахучих, тяжеленьких, и отошел за деревья, там костер разжег, все-таки вертолет его беспокоил. Круглову он не хотел даться в лапы. Нет, хватит, пожил в казарме с разными людьми, больше не будет. Теперь у него только в тайге дом. Достал консервную крышку и ловко почистил рыб, распорол белые брюшки, хотел потроха в воду кинуть, но передумал. Вспомнил, что и в воде, говорила бабка Катэ, кто-то есть.
Ну, кто, нерпа, рыба.
Э, нет. Тэму – старик со старухой, вот что. У них дом-озеро в море, и рыбу то впускают, то выпускают.
Улэк![7] Да кто спорит.
Но потроха лучше закопать. Или птицам оставить.
Рыбины румянились на рожне. Миша пускал слюнки. Заставлял себя выжидать. Но тревожно было, вдруг явится кто. Ну, не отберет, а просто – прогонит. Вертолет полетит. Эх!.. И Миша схватил первую рыбину, горячую, душистую, посыпал ее немного солью – и начал есть, дуя на пальцы, на золотистые рыбьи бока. Олло, олло. Солнца глаз пламенел в густом чистом небе. Говорят, это тайга небесной земли, где пасутся небесные олени. Там раздолье для охотников.
Семь рыбок исчезли моментально. Миша печально нюхал пальцы, оглядывал рогульки с приставшими чешуйками, одну рогульку взял и пососал. Ему надо было съесть семьдесят семь рыбин, чтобы почувствовать сытость.
Но и съеденное, а еще жар костра, солнце разморили его, Миша прикорнул на выбеленных стволах плавника. Надо было, конечно, переправляться, пока солнце светит и ветра нет. Но лезть в ледяную воду не хотелось. Да и вряд ли вброд перейдешь. Значит, надо искать стволы сухие, пережигать их, вырывать корни черемухи, вязать плотик. Или еще попытать удачу с удочкой – вдруг старики открыли ворота. Миша глубоко вздохнул. Шевелиться было лень. И впереди ведь не одна еще речка. Он задремывал. Нет, лучше подняться на гору и оглядеться хорошенько. Идти по льду хоть и опаснее, но легче. Главное, чтобы впереди, у берегов, не было больших промоин. А то не переберешься. Так и останешься на льду.
Но теперь у него всегда будет рыба, олло.
Если старики не рассердятся, тут же поправился он.
Нет, конечно, в Море еще одного озерного дома, весь Байкал – Ламу – на виду, летом глубоко видно. И в батискафе на дно опускались. Но… старики назойливо лезли, заглядывали, как с краю льдины, в полынью, он видел их лица, над ними синело небо. Миша вздрогнул, очнулся. Сразу вспомнил лица – в платке с бахромой была Катэ, а второй – неизвестно кто, с седой бороденкой, пегим чубом.
Тут же он подумал о родителях, нахмурился.
Бабка говорила, они ушли, уплыли по реке. Как по реке, если потонули на Море в шторм? Поплыли в Усть-Баргузин на лодке праздновать свадьбу Иннокентия с Зоей, парохода не стали дожидаться, он пришел бы через три дня, и к свадьбе они не поспели бы, не совпадало расписание «Комсомольца». А загодя председатель их не отпустил. Нарядились и поплыли, подарки в сумках взяли. Мишу обманули, обещали взять, но рано утром ушли, он еще спал. Проснулся, забегал по дому. Тут тетка соседка пришла и сказала, что будет его стеречь. Он к окну бросился, смотрит на Море и плачет. А оно уже было серое, нехорошее. Миша навсегда это окно и Море запомнил.
Лодку нашли, а отца с матерью – нет.
