Первое зимовье на нашем пути было обычным сугробом в распадке среди голых корявых лиственниц и густых кедров. Мы расчистили вход лыжами и ввалились внутрь, зажгли лампу. Это была пещера, покрытая инеем; я принялся щепать лучины, а Толик взял топор, котелки и ушел на речку. Через пару минут зимовье наполнилось дымом, дрова горели плохо, а сырая одежда быстро остывала, я уже начинал клацать зубами. Наклонившись к печке, начал раздувать огонь. Закашлялся, протер глаза. Ну и х-холодина собачья!.. Огонь вроде бы засиял бодрее, дрова прищелкнули пару раз, и внезапно в трубе зашумело, как будто забилась птица, – и огонь просто загас. Что такое? Тут же мелькнула идиотская мысль о проделках хозяина. Но поднеся лампу, я увидел на почерневших поленьях горку снега и все понял. Труба забита. Надо прочищать. Пришлось тихонько колотить по ржавой трубе и выгребать из печки снег. Дым повалил гуще.
– Ты че?! – воскликнул Толик раздраженно, вваливаясь с топором в белых соплях сосулек, котелками. – Че тут у тебя?! Я думал, уже Ташкент. Труба? Об ней надо было в первую голову подумать!
– Ну, – огрызнулся я, – ни в первую, ни во вторую…
– А поздоровался?
– Нет, – я почувствовал прилив виноватости, разозлился и сказал, что вообще-то смешно.
– Смеяться будешь потом, – отрезал Толик.
– А мне помнится, ты сам спорил на кордоне…
– Не путай сапоги с яйцами, – перебил Толик.
– Ладно, – ответил я, дивясь его поговорке.
Я принялся разводить новый огонь. Снова пришлось через некоторое время раздувать, и в глаз мне отлетел уголек, едва успел прикрыть, а может, не успел, я еще не знал, жмурился, тер кулаком, чертыхался.
– Чё? Приложи снег! – крикнул Толик.
Я проморгался.
– Говорю тебе, – сказал Толик. В его голосе явно звучала угроза.
Я молча склонился над печкой, закрыл крепко глаза и снова подул. Пламя потихоньку вытянулось, охватило поленья. Дверь мы не закрывали, пока не выветрился дым. Но в зимовье долго стоял пар.
– Вот такое здесь место, – говорил Толик, сидя перед столом уже в одной тельняшке и вскрывая здоровым тесаком банку тушенки – не конины, на полевые выдали свиную, – такой здесь… – Он помолчал и веско добавил: – Хозяин. – И посмотрел сквозь клубы пара на меня.
Так что Толик тоже в некотором роде заглядывал по ту сторону дерева, хотя на кордоне и спорил с другим Толиком, и вообще производил впечатление разумного и цивилизованного парня.
Я устало улыбнулся.
Гречка, тушенка, горелый хлеб, потом черный реактивный чай с сахаром и галетами… В зимовье развиднелось. То есть пар пропал. Ласково и мудро светила лампа.
Мы закурили.
– Да, – вспомнил Толик, растягиваясь на нарах, – а вы когда за катером приплыли, че? Здоровались с хозяином?
Я не помнил, как мы входили в зимовье.
– Так это не в зимовье случилось, – возразил я.
Толик усмехнулся:
– А это без разницы.
– Не поймешь, – сказал я. – Где же у них границы?
Толик молчал. Не дождавшись ответа, я загасил окурок в пустой консервной банке и тоже лег. Нары были просторные. Под головой доска с наклоном. Теплынь! Я потянулся, мышцы болели. Можно подумать, мы катер разгружали или прошли с тяжелыми рюкзаками километров тридцать. А на самом деле – смешное расстояние, восемь километров, барахтались в снегах целый день. И в понягах ничего не было лишнего, даже одежды запасной или спальников, только еда на неделю. Я чувствовал себя спартанцем. Спальники брать отговорил Толик, мол, зачем лишний груз, когда зимовье тебе лучший спальник. И правда, было жарко, я, как и Толик, стащил свитер и рубашку.
Вместо «Альпиниста-306» нам пела печка, ну, не пела, а шуршала, покряхтывала, прищелкивала, бока ее нежно алели. На столе горела лампа. Я выкурил еще сигарету, осоловело пялясь в потолок, привстал на локте, стараясь разглядеть лицо Толика, спит, не спит, но оно было в тени, и тогда загасил лампу, подоткнул под голову свитер, еще мгновение – и заснул бы, но вдруг раздался голос Толика:
– А они безграничные. По сути. Но, видно, соблюдают принцип… самоограничения. Мишка объяснил бы. У него деды здесь паслись с оленями. И, говорят, бабка шаманила. Или прабабка.
Глаза слипались. Левое веко саднило. Мышцы ныли.
Ночью кто-то водил перышком по лицу или как будто тихонько дул. Я проснулся с криком.
– Ты… чего?! – хрипло спросил из темноты Толик.
– Не знаю, – пробормотал я, садясь.
– Там… дровишек подбрось…
Я встал, накинул просохшую у печки телогрейку, толкнул дверь, пригибаясь, вышел. Нас накрывало море звезд, смутно белели снежные шапки деревьев. Тишина стояла абсолютная. Я расстегнул ширинку. Так и соседствует высокое и низкое. Побыстрее вернулся, растер руки. В печке рдела россыпь углей, и поленья сразу вспыхнули. Прихлебнув горького чая, я натянул свитер и снова улегся, укрылся телогрейкой…
