Над гольцами догорала утренняя звезда, когда мы, плотно позавтракав, выступили в путь. Толик сказал, что лучше недоспать, чем потом плясать у костра всю ночь. Ну, после бешеного чая спать совсем не хотелось. И мы бодро тропили, тянули след для Валерки и Мишки. Хотя, по моему разумению, справедливее было бы периодически меняться нашим группам. Но так уж тут заведено.
«Альпинист-306» застал нас уже далеко от зимовья в тайге. Странно было видеть, как солнечный свет захватывает белые гольцы, медленно движется по склонам, вспыхивает на снежных папахах, обнимает стволы монументальных кедров – все в полнейшей тишине, если не считать нашего дыхания, шороха лыж, поскрипывания сыромятных ремней. Тайга молчала. Ни одного птичьего писка. И это происходило здесь вчера и тысячу лет назад. Солнцеявление. Небо горело глубокой голубизной. Снега синели, сияли, как щиты. Я думал о поселке у скованного моря, о рыжей Кристине.
– Так думаешь, тебе приснилось щекотанье? – спросил на перекуре Толик. Он сидел на поняге, положив ее на лыжи. Меховую шапку с кожаным верхом сдвинул на затылок. Потные его волосы дымились.
Я кивнул. Толик усмехнулся.
– А в глаз стрельнуло?
– Ну, – сказал я, – случайность.
– Слишком много случайностей, – заметил Толик.
Потом дорогу нам преградил зимний разлив: лед на реке где-то выше лопнул, и вода покатила поверху, засинела, как весной; нам пришлось пробираться по склонам, Толик сломал в завале свою любимую ангуру – палку-посох, которой правят таёжники на лыжах; а под вечер мы вообще потеряли тропу. Толик чертыхался, бычился, пока на очередном перекуре прямо не сказал мне, что все это – от меня.
Солнце меркло, как огонь в лампе, когда закручиваешь фитиль. Я его видел на далеком горном западном склоне. И пытался представить, что сейчас делает в поселке Кристина. Наверное, еще сидит в конторе с Любой, может быть, они пьют чай, а солнце освещает на стене карту. А вечером она будет одна дома. Мне хотелось верить, что одна. И не хотелось думать о Боре Аверьянове, например. Или о ветеринаре Грише из Уфы. Но особенно мне неприятен был Юрченков. Я чувствовал, что главная опасность исходит от него. Он слишком много читал. И был музыкантом. И жил в тех же краях, что и она. И его прошлое чем-то напоминало ее прошлое, вот в чем дело.
– Слышь, – сказал Толик, ткнув меня своей новой ангурой.
– Чего?
– Подумай, – напомнил Толик, раскуривая сигарету.
Я молчал. Мы присматривались к стволам, синеющим в быстрых сумерках. Внезапно взгляд резануло лучами: среди крон горела звезда. И я чуть было не выпалил: там!
– Венера, – сказал Толик.
Тропу мы никак не могли найти. Было уже темно и холодно. И над елями и пихтами сверкало много звезд… Затесей? Хм. Странная мысль. Нет, я предпочел бы простые затеси на деревьях, ведущие к дому.
«А откуда ты знаешь, где твой дом».
И мы тыкались по сугробам, как слепые щенки. Уже не на шутку приморились. Остановились. Толик сопел, прикуривая. Протягивая зажженную спичку мне, спросил:
– Ну, ты понял теперь?
Я поперхнулся дымом, закашлялся. И почувствовал себя каким-то калекой. Веко обожженное у меня припухло. И понять, точнее, принять догму эту я не мог. Какие еще хозяева-чертенята…
– Чё молчишь? – не отступал Толик.
– Давай найдем зимовье, – сказал я. Мол, потом пофилософствуем.
Толик хмыкнул.
– Так вон, – сказал он, поводя рукой с горящей сигаретой, – ишши.
Мы стояли в абсолютной тишине среди деревьев, под звездами. И я понимал, что мы не столь далеко в пространстве ушли, сколько во времени.
– Ну, короче, – заключил Толик, – давай обратись, скажи, так, мол, и так.
– К кому?
Толик выругался.
– Не строй из себя умника. Надо выбираться. Повинись, мол, так и так. И попроси вывести. Это обычное. Всегда так просят охотники. Проверено. У меня было. Давай. Можно про себя, не в голос.
Я молчал. И вслух, и про себя.
– Ну? – спросил Толик.
– Пошли, – сказал я, берясь за ангуру. Пальцы замерзли, пока курил. И спина застыла. Я двигал лыжами, они тут же пропадали в снегу.
Толик еще некоторое время медлил. Но допытываться не стал, пошел следом. Начался молодой сосняк. Этого еще не хватало. С веток сыпался лежалый снег, бил по плечам, трещали сучья. «Попались!» – выдохнул сзади Толик. Я продолжал ломиться вперед, натыкался на маленькие сосенки, скрытые в сугробах, и они, освобожденные, распушались, как птицы, готовые взлететь, подбрасывали концы лыж, хватали клювами ангуру, сыромятные ремни креплений и только что не клекотали. Ветка сбила мне шапку, больно царапнула по макушке. Так можно и без глаза остаться. А вверху сквозили сотни глаз, вселенная пялилась на нас. Может быть, где-то там и пребывал мой виночерпий. То есть не то чтобы виночерпий… Мысли путались. Толик уже матерился во весь голос.
И тут сосняк кончился, и мы вышли на пригорок.
– Постой… – пробормотал хрипло Толик; отдуваясь, он всматривался в долину. Там внизу была обширная поляна, окруженная пиками елей.
– А мы… пришли, – сказал Толик.
Я ничего, кроме снега внизу и семи звезд Большой Медведицы вверху, не видел.
Толик с силой оттолкнулся ангурой и покатил вниз, быстро уменьшаясь.
