Я поехал за ним на широких, как крылья, лыжах.
Внизу под волной снега стояло зимовье.
И еще четыре дня мы тянули тропу по тайге и горам, ночевали в заваленных снегом зимовьях, выпивали иногда за раз по два чайника, пытаясь доискаться истины о хозяевах. Самым дальним зимовьем были Горячие Ключи, так оно называлось. Здесь, ниже зимовья, бил горячий источник, над ним стоял пар. В каждом зимовье был журнал посещений с датами и фамилиями. А в журнале на Горячих Ключах под одной из обычных записей вдруг обнаружилось четверостишие:
Толик тоже почитал и сказал, что это кто-то из студентов оставил художество, прошлым летом сюда ходила группа биологов.
Мне почему-то почудилось какое-то высокомерие в этой записи. Как будто этот студент обращался ко всем нам, лесникам и рабочим лесного отдела.
Ну, уж лесники-то как раз ничего такого и не мнили. У них был посредник для переговоров с природой – хозяин.
Но меня все это как-то не убеждало. И я продолжал думать, что лесники – пленники диковинных суеверий, взрослые мужики, ждущие чуда, как дети. Перышко было слишком слабым аргументом. Вот если бы оно обернулось Кристиной, лицом Кристины или хотя бы ее губами… Ну, что-то в этом роде. И если бы, разыгрывалась моя фантазия, если бы мы в конце концов оказались с нею вдвоем на горе Бедного Света. Или здесь, на Горячих Ключах.
Хорошее это было зимовье – Горячие Ключи. Недавно срубленное из сосны, просторное, добротное, с непривычно большим окном, оно стояло на склоне горы, днем в нем было светло. Мы задержались там, дальше наш путь уходил вниз. Умываться утром в горячем источнике было приятнее, чем растирать снег по лицу, как это мы обычно делали. Зимовье показалось нам дворцом. Но в полдень мы все-таки выступили. Над источником кружился крупный снег, таял на лету…
Через два дня мы вышли к кордону – здесь заканчивался наш маршрут. Было очень поздно, так что увидели его издали: за черной таежной стеной огонек окна. Собаки нас учуяли на подходе, подняли лай.
– Все, – сказал Толик, переводя дыхание, – дома. – И, спохватившись, добавил: – Спасибо хозяину.
Или Хозяину. Не знаю.
Я тоже чувствовал благодарность – ни к кому. И нетерпение. Завтра увижу Кристину.
Валерка в феврале вдруг засобирался домой. Это напомнило мой внезапный побег на Чару. Но он – возвращался. Я особенно не отговаривал. Хотя и сказал, что все равно скоро в армию, какая разница, откуда уходить. А Валерка за это ухватился: нет, мол, как раз не все равно, хочется повидаться со всеми перед армией, погулять немного… ну и Таньку увидеть. С Танькой, курносой девушкой с яркими раскосыми глазами, у Валерки были сложные отношения. Она, по Валеркиному мнению, пыталась пристегнуть его на поводок. Бурно отреагировала на известие о поездке в Сибирь. Переписка у них то и дело обрывалась.
– Ну, как хочешь, – сказал я.
– И ты, – ответил Валерка.
– Слишком долго я сюда добирался, – сказал я. – И не во все врубился.
Валерка ухмыльнулся, почесал подбородок, у него была такая привычка: по-обезьяньи выдвигать подбородок и выразительно скрести его. Это означало иронию.
– И не успеешь, – сказал он, – если будешь ходить вокруг да около. Действуй по-суворовски.
– Ты уже мыслишь по-армейски.
– Привыкаю. Хватит анархии. И тебе советую… Увижу по крайней мере, как сирень цветет.
– Не успеешь.
– Спорим? – Валерка подумал и махнул рукой. – Ну, не успею так не успею. Хотя бы пивка попью в баре. А вот успеешь ли ты?
Но и здесь, в снегу, под долгими звездами, в бревенчатых стенах, за окнами в листьях мороза, под звуки смолистых дров, горящих в печи, при свете лампы, заправленной каким-то маслом, а не керосином, может быть, тем маслом, о котором писал Мелвилл, не китовым, а скорее тем маслом, которым он писал, а может, и не Мелвилл, а кто-то еще, Рокуэлл Кент, Арсеньев, кто-то другой, неведомый, мой виночерпий, например, – что-то цвело. И, подумав об этом, я не смог сдержать улыбки.
Валерка вздохнул, но проговорил бодро:
– Так-то!..
У Кристины мы устроили прощальный вечер. Валерка напек стопку блинов. Кристина нажарила картошки, взятой у Любы, в магазине она не продавалась. Еще Люба принесла маринованной черемши. «Кубань» Алина, прознавшая о дезертирстве Валерки, продавать отказалась, пришлось пить бурятскую водку. Кристина подсластила ее голубичным вареньем, но она все равно была горлодерной и вонючей.
Валерка выглядел радостным, шутил.
И на следующий день я его проводил на аэродром. Погода была летной. Хотя у Светайлы свои небеса. Она сурово на нас посмотрела. Довольно странная женщина. Черноволосая, сероглазая. Ее можно было бы назвать симпатичной, если бы не что-то над переносицей, между бровей, – словно бы нашлепка, неприятный наплыв лба. Мы улыбнулись ей в ответ. В войне мы не участвовали. Так что надеялись на чистое небо у нее в голове.
