Я чувствовал себя охмеленным, злым, мне хотелось схватить Кристину за плечи, встряхнуть и спросить напрямик о Юрченкове, об этом органисте-настройщике. Зачем он ходит к ней? чаи распивает?.. И о чем они говорят? О музыке? Я слышал, что музыка и математика – близнецы-сестры, что у музыкантов математический склад ума и, следовательно, у математиков – музыкальный?.. Какая-то ерунда. Но Кристина… в ней все звучало, мне это было ясно, я слышал это звучание: ее золотистых волос, зеленых греческих глаз, белых рук. Еврипид сразу взял бы ее в свою трагедию, не знаю в какую. О новом путешествии Диониса.
«Безумье, пусть…» Да, о новом безумии в глухой провинции у моря.
Кристина была рядом – и все так же далека, как и в тот ноябрьский день, когда мы сидели с Валеркой на заснеженных скалах над вторым зимовьем.
Мне неясны были причины, заставившие Кристину оставить на время учебу, взять академический отпуск и приехать сюда. Неужели только рассказы знакомых студенток с биологического факультета, побывавших здесь на практике летом? Конечно нет. Она от чего-то уходила, что-то решала этим бегством. Может, ее преследовал тот режиссер-драматург?
И его звали Еврипид.
На все мои расспросы Кристина отвечала как-то просто, откровенно – такое создавалось впечатление, но полчаса спустя я понимал, что так ничего и не прояснил.
Я думал о Ленинграде. Взялся читать Достоевского.
Уже наступил март. И меня вызвали в военкомат. Я съездил на попутке по ледовой дороге, прошел комиссию, был признан годным к строевой и вернулся на самолете.
К Прасолову едет жена – вот что я узнал сразу, ну, после того, как пришел домой, скинул форменное лесниковское пальто, стащил тесные ботинки и сунул ноги в мягкие просторные ичиги, прижался к печке, заварил чай, услышал шаги под окном и увидел востроносого очкастого лесничего… За кружкой чая он мне об этом и сказал. Поправил очки и скорбно взглянул на меня.
– Ты, оказывается, женат?
– Нет еще, – ответил он, – это будущая жена, я выразился неточно. Невеста.
– Откуда? – спросил я.
– Из Красноярска. Она там работала после распределения. И вот срок окончился.
Я поздравил его и спросил, когда именно невеста прибудет? Прасолов ответил, что, видимо, уже на следующей неделе. Если, конечно…
– Светайла даст добро, – подхватил я.
Он засмеялся, шмыгнул носом.
– Значит, у меня еще есть время, чтобы добежать до канадской границы? – спросил я.
Переселяться к Антонову, Гришке и Николаю мне не хотелось. Бичи запивали, к ним присоединялись Миша Мальчакитов, Андрей; их песочили на месткоме, Миша со всеми резолюциями соглашался, остальные спорили. Лучшим другом у Миши был тракторист Андрей. С ним и запивали красненькую, то есть дешевый «Рубин». Иногда оба не выходили на работу. Андрей гонял свою женку, крушил мебель, трезвел, вымаливал прощение, принимался все чинить; столяр он был искусный, на его табуретках сидел весь поселок. Миша никак не мог остановиться после дембеля, карие его глазки в растянутых парчовых раковинках век сияли. Он теперь точно знал, что такое воля, счастье. Валерке в полевых он рассказывал об армии, признавался, что иногда ему казалось: вот он, тот самый Нижний дедовский морок; ночью его будил удар сапога по сетке кровати; эй, орал «дед», вставай, чукча, пой гимн! «Дед», усмехался Миша, дедушками у нас медведей называли; ну и родных стариков, а они уже давно померли. В Даурии случались пыльные бури, даже зимой пыль наметало откуда-то, из Китая, что ли. Мишу эти голые пространства угнетали; раз ему даже приснилось, что он живет на мясе ошкуренного медведя, идет, и конца-края не видно. И когда по весне гуси-лебеди летели, Миша прятался куда-нибудь, затыкал уши. В заповеднике в горах гнездились на Семи озерах лебеди. Очень плохо было Мише. А теперь он как на крыльях – на лыжах-то. И Валерка признавался, что ему было необычайно легко с этим дембелем в тайге, он не успевал ничего сделать, у Миши, как говорится, все в руках горело. «Еще бы не легко! – заметил я. – Шли по нашему следу». А следы он безошибочно распознавал, мельком глянет и уже скажет, кто там припечатался: соболь, горностай, кабарга. Дразнился с кедровками. А ночью однажды видел оленя, вышел из зимовья и увидел, но Валерка так и не понял, что это за олень был – на горах. Горы-то еще далеко были. Как он мог рассмотреть? На каких горах? Кто его знает.
Валерка признался мне уже перед самым отъездом, что они с Мишкой прихватили немного спирта, хотели каждый вечер с устатку выпивать по чуть-чуть, но выжрали все в две ночевки, от нас утаили. Мишку не остановишь. И спьяну он много чего рассказывал.
Про лабаз, например.
