Здесь – в поселке, тайге, на море – никаких перемен. Все так же на крыши летит снег, дымы встают из труб, вечером горят окна электричеством, ночью в двух-трех домах теплится свет керосиновых ламп, тайга молчит, а если подует сильный ветер – потрескивает, покачивается. На Байкале лед, торосы, в выходные два-три рыбака сидят за торосами над лунками. Лесники, рабочие, научные сотрудники, конторские занимаются своими делами, по большей части незаметными. Геолог Петров хлеб выпекает. Жена его Люба стучит на машинке. По вечерам у них пулька…
Но и мне самому жизнь поселка виделась как будто издали.
Я жил уже в параллельном мире. Здесь перемены были ежедневны, ежечасны. Кристина подрезала челку; утром не посмотрела из окна, как я топаю на работу; связала себе зеленый шарф; из магазина возвращалась, о чем-то оживленно разговаривая с Николаем; пошла на источник; я – следом, ждал, курил, озираясь, прислушивался, а когда она хлопнула дверью, выходя в предбанник, пошел прочь; вдвоем смотрели кино, названия не помню; в воскресенье гуляли по льду – как по Невскому, шутила она; я запускал льдинки на чистых от снега участках, они летели, звонко касаясь поверхности; она жалела, что нет коньков, оказывается, одно время занималась фигурным катанием, потом захотела стать актрисой – после «Синей птицы», спектакля по Метерлинку, там показывали поразительные вещи, она до сих пор помнит то изумление: необыкновенные залы, открывавшиеся мальчику и девочке и их странным спутникам Хлебу, Огню, Душе Света, Сахару; занималась в театральной студии, но это было не так интересно, все очарование сказки, спектакля, сцены исчезало; кроме того, к ней прицепился волшебник-режиссер, волшебник был явно недобрый, начитавшийся Набокова (кто это такой, я не знал), и в конце концов ей пришлось уйти из студии, но режиссер преследовал ее, она боялась сказать об этом отцу и матери, почему-то боялась, и всё; легче было терпеть этого волшебника, чем открыться родителям…
– И что дальше? – спросил я.
– Ну, в конце концов я решила поступить в университет, сказала она. А что дальше – будет видно.
И добавила, что завидует тем, кто идет по жизни прямо, сразу к своей цели.
Честно говоря, я был рад, что так получилось, что Валерка уехал; он мне мешал. Мне все мешали в этом поселке: Боря Аверьянов, Гриша, Николай, Юрченков, лесники, начальство.
Но особенно Юрченков.
Однажды я зашел после работы к Кристине и узрел в кухне Юрченкова, пьющего чай. Он повернул ко мне полное улыбчивое лицо. Я поздоровался, оглядывая кухню и светлую комнату.
– Хозяйки пока нет, – сказал Юрченков. – Но ты заходи.
– А где она?
Юрченков мягко усмехнулся. Посмотрел на меня, как на ребенка. Мне очень не понравился его какой-то домашний вид.
– Нет, – сказал я, – потом зайду.
В своих ожесточенных мечтаниях я менял местами Романа и Юрченкова. Но, подумав, решал, что это было бы еще хуже. Хотя Юрченков и был интеллигентнее, Роман скорее бы добился успеха. Может быть, подстеречь его в темноте? Двинуть хорошенько. Работа здесь укрепила мои мышцы, я чувствовал в себе много сил. Нет, это, конечно, ничего не изменит.
Когда мы встречались с Юрченковым и о чем-то разговаривали, я вспоминал эти свои мысли и, кажется, слегка бледнел или краснел. Особенно мне почему-то было не по себе при взгляде на его открытый лоб. Я представлял, какие разговоры он ведет за пулькой у Петрова. Мне и самому хотелось в них поучаствовать, ну, хотя бы послушать. Но как-то неудобно было напрашиваться – например, у лесничего Прасолова, чтоб он взял и меня в гости к Петрову. Хотя здесь никто не церемонился, любой мог прийти к кому угодно просто так, посидеть, покурить, поговорить хоть о погоде.
Солнце пылало все дни в окнах, сияло на льду, сверкало в торосах, февральская синева напитывала всё: кроны кедров, снега, щепки, сосульки.
Жители носили солнцезащитные очки. Но в магазине их не было, и к вечеру у меня болели глаза.
«Вот оно пришвинское, – сказал мне при встрече Толик Ижевский, – понял?» Я ответил, что не совсем. «Весна света», – сказал он и воздел указательный палец, залепленный пластырем. С кордонов лесники приезжали на мотосанях, а если нужно было запастись продуктами, то на обычных санях, с Умным в упряжке, а с Южного кордона – с Орликом. Толик Ижевский всегда заходил в библиотеку, набирал кипу журналов «Наука и жизнь» и тот или другой томик Пришвина. «Ты уже не по первому разу», – говорила Маргарита. «Да, – соглашался он. – Настояшшая литература требует долгого мозгования». И я представлял, как он сидит на кордоне, мозгует, выписывает цитаты в общую тетрадь, курит, прохаживается…
