И меня тоже, лесника заповедника на Байкале, строчащего по вечерам и ночам свой первый роман. Конечно, я думал, что это будет роман. Передо мной разворачивались его картины, я видел его пространство, разветвляющееся рукавами во тьму. Это было поразительно. Словно бы на моих глазах разворачивалась вселенная после большого взрыва. Я был ее наблюдателем. Меня удивляли силы, таящиеся в названиях, именах. Вот Александрия. Авигдор Тимофеевский. В них уже что-то пульсировало, завихрялись воронки пустоты, мелькали какие-то песчинки, крупицы различных смыслов, догадок. Хотя этот мерцающий мир был еще разорван, в нем зияло больше пустот, чем заполненных мест. Но он уже был, ждал… развороченный, окровавленный. Да, именно таким мне все порой представлялось. И я чувствовал себя хирургом, который должен все сшить, унять боль. Надо было обуздать свое воображение, усмирить фантазию. И это было не так-то просто. Воображаемый мир раскрылся, как перезревший гранат. Я видел в журнале фотографии одного иерусалимского фотографа, молодой женщины с выразительным, несколько тяжеловатым лицом, черной массой волос. Это был гранатовый цикл, открывался он фотографией ржавой двери, далее были фотографии треснувшего граната с ячейками и рубиновыми зернами, яростной, как рукав созвездия, целой ветвью гранатовой. Мне сразу пришло на ум название одной поэмы «Взлом вселенной».
И взлом граната-вселенной произошел и на моих глазах, в пустой комнате, перед окном, за которым смутно серели хрупкие снега и темнел кедр, тянулся плотный добротный забор.
Старик… старик и письма, думал я. Это было главным. Параллельный мир завораживал. Я чувствовал опьянение. Как будто гранатовая ветвь сочилась вином. Иногда мне казалось, что еще немного, и я просто захлебнусь. Или у меня начнется приступ падучей, как у князя Мышкина. И, наверное, согласился бы на эту муку, если бы она наполнила закорючки на тетрадных листах той же силой и ясностью. Но нет, я оставался здоров, а старик мой с письмами был все так же невыразителен и смутен на бумаге. Я это понял, перечитав написанное после полуторанедельного ежевечернего бумагомарания. Меня это озадачило еще сильнее, чем взлом граната в моем мозгу. Как же так?..
Утром прилетел самолет, я его слышал и видел, заметил, когда он еще только появился над нашей долиной, над горой Бедного Света. Но сейчас она, гора, как и все вокруг, утопала в солнце. Я снял очки, глядя в небо. И снова надел их. Это был четвертый самолет за это время. Но три самолета не вызывали у меня никаких особенных эмоций. А вот этот заставил волноваться. Самолет зашел на посадку, потом взлетел и потянул дальше, на Нижнеангарск. Я не мог видеть, прошел ли кто-то по улице от аэродрома. Настало время обеда, мы побросали рубанки и топоры, закурили и неспешно двинулись по своим домам. Я тоже изо всех сил старался не торопиться, шагать важной пролетарской поступью. Но когда скрылся в лабиринте заборов – чуть ли не марафонским шагом припустился к себе… то есть к Кристине… ну, в общем… Взошел на крыльцо. И в прихожей – в прихожей уловил аромат духов… Открыл дверь и увидел Светайлу. Она сидела у печи, расстегнув куртку, положив черную шапку с козырьком и кожаным верхом на стол, тут же и кожаные черные перчатки лежали.
– А я думаю, кто здесь в тереме-то, как говорится, живет? Шла мимо, дай, думаю, проведаю. А тут и не мышка-норушка, а целый барсук! – Она засмеялась, морща нос. – А где ж хозяйка?
Я быстро взглянул на нее, и женщина поспешила добавить:
– Не прилетела?..
Я уставился на нее.
– Ну, то есть… – Она взяла перчатки и прихлопнула ими по столу. – Приехала, может. Как лесничиха-то. По ледовой дороге.
Она усмехнулась, увидев, что я нахмурился:
– Или обиделся за барсука-то?
Я молчал. Закурил сигарету.
– А тут были роды людей-дятлов, людей-нерп. Вон Мишка, Мальчакитов, из рода кабарги. И ничего, никто не жаловался на такое родство. – Она огляделась. – Хороший дом, теплый. Раз протопишь в сутки – и держится дух. – Она помолчала. – Лесничиха, значит, выжила тебя?.. Не дала до армии побыть?
Я ответил, что сам переселился.
– Сам? – переспросила Светайла. – Че же, захватил дом, выходит, а?
Я почувствовал, что эта женщина расставляет какие-то сети, и сказал, что меня Кристина попросила пожить здесь, посторожить.
– А чё сторожить? – удивилась Светайла, озираясь. Кивнула на календарь. – Вон даже календарь столетней давности. Да небось под койкой рваные тапки, чулки.
Я вмял сигарету в блюдце. Светайла насмешливо на меня смотрела, и скорее она здесь была хозяйкой, чем я хозяином.
– Значит, ленинградка улетела и не вернулась, – сказала она задумчиво. – Ну а ты?
– Что я?
– Когда забирают в службу-то?
– Весной.
Светайла вздохнула и ответила, что весна здесь не такая, как везде, лед, бывает, до конца мая держится, а то и до самого июня, и снег в прошлом году последний выпал первого июня, на травку и цветики.
– Тут все не как у людей… – Она помолчала и вдруг спросила: – Ну а если она не вернется?
– Почему… – пробормотал я.
Светайла улыбнулась.
