И заповедный берег показался мне каторгой. Даже на ногах почудились кандалы. Я прошел дальше и увидел свет в нескольких окнах научного отдела и тьму, подкрашенную сполохами печного огня. Направился туда, толкнул дверь, вошел, миновал коридор, заглянул в первую комнату, там никого не было. Печи трещали по всему научному отделу. Свет горел где-то дальше, в музее. И точно. Среди чучел медведицы с медвежатами, пыльного орлана-белохвоста, черных белок с белоснежными грудками, соболей и горностаев, рябчиков и почти черного глухаря с накрашенными бровями я увидел женщину в расстегнутой телогрейке, спущенном на плечи платке, она обернулась, и я слегка вздрогнул: передо мною стояла лет на двадцать помолодевшая Светайла. Мы поздоровались. Это была ее дочь Лиза. Теперь она топила здесь печи. Мы смотрели друг на друга. Поразительно, думал я, даже над переносицей между бровями то же пятно.
– Привет, – сказал я и замешкался, не зная, как объяснить мой приход. – Топишь?
– Ну, так чё-о, – ответила она, внимательно наблюдая за мной, – топлю.
– Понятно, – сказал я, разглядывая медведицу, блестевшую на меня стеклянными глазами из-за ее спины. – Понятно, – повторил я. – Много дров уходит?
Чуть заметная улыбка тронула ее губы.
– Как будто не знаешь, – ответила она.
– Ну, мало ли… все-таки уже весна, – пробормотал я и пошел по коридору прочь.
На выходе столкнулся с невысоким светлым мужиком, тащившим охапку дров. «Леша, Лизин жених», – вспомнил и кивнул ему, придержал дверь. Он зашел, а я вышел, прикрыл дверь за собой, не выдержал и рассмеялся. Ну, теперь будут гадать.
В доме было тихо, темно. Не зажигая свет, я прошел в комнату, постоял, оглядываясь.
Пора было топить печь, готовить на завтра еду. Я сходил за дровами, сгрузил их со стуком перед печкой. В печке уже лежала растопка – щепки и тетрадки с историей Иоанна, синеглазого старика Ивана. Можно сказать, его письма мне. Я задумался. Нет, все-таки я не в силах схватить эту метафору про письма, осмыслить ее, попытаться понять, что таится в этом? И вообще мне надоел этот мифический старец Иван, еврей, а может, якут и оленевод. Жаркое море и Египет с песками, тамарисками и варанами он видел в яранге, на центральном стойбище – заезжий киномеханик крутил документальное кино, ну, журнал перед художественным фильмом. И оно потом ему снилось уже на кочевье, виделось почти наяву, когда он, посасывая трубочку, скользил по снегам беспредельным на нартах, и ветер разбрасывал его длинные, как у индейца, жесткие черные волосы, овевал смуглое лицо.
На мгновение я замер, загипнотизированный этой картинкой.
И взял спичечный коробок, зажег растопку. Смотрел, как пламя корежит листы, синит их, чернит и кровавит.
Вот и все. В печке трещал огонь. И вся эта Александрия через час уже лежала в золотых руинах, мирно дотлевала. Старика надо просто забыть. Что я знаю о нем? И о его разбитых горшках? Зачем он мне?
Перед сном я вышел на улицу и увидел повисший над горой с лесопожарной вышкой Ковш. О горе Бедного Света и о том, что происходит здесь и сейчас, – вот что надо писать, неожиданно подумал я.
С мая на гору Бедного Света направляли кого-нибудь сторожить. Студентов еще не было, и, пока они не появятся, в сторожа отряжали лесников. Те соглашались со скрипом, пытались как-нибудь улизнуть от этой службы. Хотя делать там ничего не надо было. Просто жить в избушке и никуда не отлучаться. Три раза подниматься на вышку с биноклем, озирать окрестности и выходить на связь по «Карату», небольшой переносной радиостанции. Вот и всё. Вблизи там ручей. Правда (и вот начинаются неудобства), в первых числах июня он пересыхает, и за водой уже надо спускаться на море, а это далековато, учитывая крутизну горы. В чем носить воду? В специальной лесопожарной резиновой торбе с лямками. Не так-то легко. Здесь наблюдается кислородное голодание…
– А тебе-то что за печаль? – улыбнулся Прасолов, поправляя очки. – В армии для этого есть помпы и водовозки. В крайнем случае вертолет, если попадешь на какую-то высокогорную точку.
– Бедняжка, – сказала Катя.
Мы сидели втроем у них на кухне и пили чай со сладким хворостом, испеченным невысокой толстоватой невестой Прасолова. Я расспрашивал об этой службе уже не в первый раз. У меня был план. И смею надеяться – даже у нас с Кристиной. По крайней мере она не возражала, когда в кухне я ей говорил об этом.
– Ничего, не царский срок, – произнес Прасолов с отеческими интонациями.
– Ой, а сам-то две недели и служил! – воскликнула Катя.
– Сборы длились месяц, – ответил Прасолов.
Я сказал, что прикидываю на будущее, стоит ли возвращаться после армии…
– Может быть, – задумчиво сказал Прасолов, – к тому времени здесь все будет по-другому…
– Как в монастыре, – подхватила Катя. – Настоятель Петров, строгий устав…
– Директором, возможно, согласится быть Могилевцев, – возразил Прасолов.
– Или ты, – насмешливо сказала Катя.
Прасолов поправил очки и ничего не ответил.
