Примерно это рассказала мне Люба и, пожелав упорства, ушла; а я, обдумывая услышанное, вечером взялся за продолжение «Первого снега» и вдруг вспомнил Еврипида. История молодоженов странным образом перекликалась с «Вакханками». Я раздумывал, как ввести туда Еврипида; впрочем, донимали меня и сомнения, не слишком ли это диковинно: эллины и тунгусы? Откладывая ручку, я вставал, закуривал, ходил по комнате, освещенной керосиновой лампой. По черным окнам перемещалось мое отражение. Вот также по тетрадным страницам передвигался другой мой двойник. И это удивляло меня больше любых зримых чудес. Я чувствовал себя немного этим Стасом, я видел заспанное лицо его жены. И вообще когда я услышал суждение Петрова, то сразу подумал о нас с Кристиной… нет, только о себе… я не знал, любит ли меня Кристина… Но я ощущал, как реальность вихрится, вот что. И особенно сильно – сейчас, в эти одинокие ночи и дни. И мне уже было ясно, что за этим я сюда и притащился, одолев обстоятельства и действуя вопреки разумным доводам. Зачем? – прямо спросил я себя уже глубокой ночью, пошатываясь от усталости и не найдя ответа, рухнул на койку и тут же уснул.
Утром я пошел за водой. Из этого дома ближе было ходить на речку, а не на море. Пустые ведра покачивались в руках, но мне казалось, что они полны. Зачерпывая быстро бегущую к морю воду, я вспомнил о рассказе Любы, представил уплывающее корыто и подумал, что как раз неясное присутствие Светайлы я и ощущаю иногда в доме. Надо навешивать замок на дверь.
Поднимаясь по крутому берегу, я видел кроны корявых лиственниц в небе, а когда взошел и обернулся, то увидел и синевато-белесые мартовские горы над тайгой. Где-то плавал невидимый ворон, грумкал.
И я внезапно почувствовал тоску.
Кристина никогда уже сюда не вернется, – вот что понял я. Она вышла отсюда в какой-то другой мир. А мы все остались здесь. От несоответствия этих миров у меня чуть не треснула голова.
Это был какой-то взгляд со стороны.
Вечером я снова думал об этом, лесник, сидящий у лампы в доме на берегу набухшего моря. Или уже не вполне я. Блаженное и страшноватое чувство раздвоения владело мной.
Здесь появился кто-то еще, некий летописец, что ли, ведущий свои записи Керосиновой лампы.
И у него – у меня – слегка цепенел затылок от чувства невесомости и блаженной свободы этого пространства – слова.
Поселок негодовал: Светайла отказывалась принимать спецрейс, ссылаясь на инструкцию. И в назначенный день дети не прилетели. Директор связался с Улан-Удэ. Оттуда пришло разрешение принять спецрейс. Светайла погрозила дойти до министерства. Директор посоветовал ей там и оставаться.
Но погода испортилась, пошел снег, видимость упала, окружающие горы потонули в пелене. Остался лишь мирок из двух десятков домов – или их было чуть больше, разгороженных заборами. Светайла с улыбкой сказала в магазине, ни к кому не обращаясь: «Министерство само пришло».
Народ роптал.
Кто-то плеснул солярки в колодец Светайлы. Весть разлетелась по поселку, радуя всех жителей. И теперь ее муж ходил с ведрами далеко на речку. Его провожали из окон злорадными взглядами.
Детей привезли с опозданием в двух «Уралах» с обогреваемыми фургонами, директор обещал начальнику мостостроительного отряда летний отдых на Северном кордоне – на недельку; но кроме этого, машины были заправлены бензином в обратный путь из запасов ГСМ заповедника.
Николай, начальник «Орбиты», на днях обещал ТРАНСЛЯЦИЮ. Все, успевшие обзавестись телеящиками, с трепетом ждали этого момента. Экраны «Рекордов», «Горизонтов» и «Радуг» были уже несколько раз протерты, для них очистили удобные места. И хозяева, проходя мимо, мельком взглядывали на них и – видя свое неясное отражение, какие-то блики от сервантов, у кого они были, набитые посудой, – испытывали ребяческое волнение. Да, это чувство можно было назвать каникулярным. И Николай Александрович (вдруг тут же вынырнуло его отчество) был начальником этих сладких каникул.
Портнов расстраивался и взирал на Николая как на конкурента. Раньше он всегда перевыполнял все планы и получал призы, премии и благодарности, его клуб считался образцовым только потому, что жители от скуки по десять раз смотрели один и тот же фильм. Теперь все должно было измениться. И, не дожидаясь худшего, Портнов сам ушел и подал заявление о переводе на работу трактористом, на Большой земле он когда-то работал в колхозе.
