Утром Люба, поспешно накормив завтраком семью, кур, кота, поросенка, заторопилась на работу, а по пути свернула к молодым. Они предложили ей свежезаваренного чая. Люба залюбовалась ими. Девушка была светла и голубоглаза, парень смугл и черноволос; лица умытые, бликующие светом из двух окон – одно выходило на поселок, другое на море, затопленное синевой, и эта комнатка с печкой, столом и железной кроватью была такой байкальской горницей, о которой можно только мечтать или видеть в тревожных снах; здесь царили молодость и счастье, как в какой-нибудь сказке. Люба стряхнула с себя очарование, отказалась от свежезаваренного чая и спросила, каков результат?
«Тихо!» – в один голос откликнулись молодые. «Что же это значит?» – недоумевала Люба, переводя взгляд с одного лица на другое. Стас предположил, что, возможно, информация просочилась и морзянщик залег на дно. «Но как?» – спрашивала Люба. О ключе знали только четверо: молодые и Тамара с Любой. «Хорошо бы оставить ключ на какое-то время у нас, если есть запасной», – сказал Стас. Люба ответила, что это надо еще обговорить с Тамарой, пока ключ пускай будет у них, – и ушла.
Днем девушка приготовила обед и ждала Стаса, он немного опаздывал, наконец пришел, они принялись целоваться… потом все-таки уселись за стол, взяли ложки, щурясь слегка от яркого озерного света, затопившего комнату, – замерли: внезапно в комнате стало темно. Стас глянул на одно окно – закрыто ставнями, на другое – ставни… С грохотом вскочил и выбежал на крыльцо, скатился по нему, побежал вокруг дома, озираясь, – ни живой души. А ставни прикрыты. И ветви лиственницы не шелохнутся. Стас даже задрал голову и глянул в чистое небо. Может, оттуда пал вихрь? Он открыл ставни, увидел, что там есть на обратной стороне ржавые крючочки, накинул их на гвоздики в стене, оглянулся на выходящую девушку: лицо ее было бескровным.
Тамара разрешила держать ключ еще.
Но следующей ночью морзянщик переместился в хлебопекарню.
Молодые снова перестали спать, ходили словно пчелами покусанные – опухшие. Медовый месяц, посмеивались жители. Девушка зевала и спотыкалась. Бабы позвали ее за ягодами, дескать, подкрепляться витаминами надо в такую пору. И она, поколебавшись, пошла. Собирали чернику за речкой. Перешагивая кочку, Юля запуталась в траве и рухнула плашмя, встала на колени, вскинула руку с ладонью, насквозь пробитой сучком. Бабы заорали, подхватили ее под руки, повели назад.
Тамара сначала сделала ей обезболивающий, потом уже принялась сучок извлекать. На следующий день руку разнесло, хотя Тамара все обработала, противостолбнячный укол сделала. Вызвали санрейс. Увезли в Нижнеангарск. Стас остался один. И ночью в хлебопекарне морзянщик – или это была баба? – принялся не только постукивать по стене, но и тяжко ходить, скрипя половицами, сипло покашливать, двигать железную заслонку. Стас схватил топор. Широкие окна открывали всю хлебопекарню: печь, бадьи, горка железных форм, дрова, кочерга – все было, как на ладони.
В те годы хлеб выпекали Зоя Мальчакитова и еще одна женщина, приезжая.
Никаких женщин Стас не увидел, вообще никого. На двери замок. Недолго думая, он стал его сбивать… Грохот услышал главный лесничий, вышедший помочиться с крыльца, – хотя жена-бухгалтерша его за это ругала: чё ж ты как кобель и т. д., – но он не мог избавиться от этой дурной привычки, настаивая даже на своем лунатизме, остаточном, с детства, мол, он выходит в полусне, так что его бухгалтерше оставалось только посыпать у крыльца хлоркой, чтобы отбить запах. Тут он очнулся окончательно, быстро оделся, схватил кобуру с пистолетом и поспешил к пекарне, бросив на ходу перепуганной жене, что воры пришли за сахаром и маслом.
«Стоять! – крикнул он полуодетому взломщику с топором. – Бросай оружие!»
Стас обернулся и посмотрел на него дико.
Дело замяли. Юле рану вычистили, зашили, опухоль спала, и когда она вернулась, молодые перешли жить на метеостанцию к подругам, но временно: вскоре подали заявление об увольнении. Директор подписал. Россказням всяким он не верил, а держать на работе потенциального вора не хотел. И не только он один так считал, находились и другие. Хотя большинство молодых не осуждало, женщины понимающе вздыхали, мужики помалкивали, задумчиво курили.
Могилевцев вынес следующий вердикт: дом старый, каждый день печь в хлебопекарне раскаляется до предела, внизу вечная мерзлота, вот дерево и говорит и дышит.
Петров же сказал, меланхолично перебирая струны гитары, что вокруг молодоженов сама действительность волнуется и искажается, и помянул последнюю строчку Данте о силе, движущей светила. Что уж говорить о ставнях и бревенчатых стенах. Люба возразила, что это как-то нелогично. Петров спокойно согласился.
