Элегуа сидел за рулем бирюзового кабрио на перекрестке путей, простиравшихся красными ковровыми дорожками на четыре стороны света. Он пребывал Здесь и Сейчас и в то же время проживал миллионы миллиардов жизней с Эленой, и всегда она звонила полковнику и мчалась сюда к нему. Она всегда выбирала это – мчаться к полковнику. А он, бог – открыватель путей, размазан был, разбит на мириады осколков. Вот всё, что он обрел, воспарив однажды. Он распылен и развеян в бесконечности повторений, в лабиринте дверей, которые открывает и закрывает. Швейцар.
Тоска бога Элегуа – быть везде и нигде, быть всегда и никогда, быть всем и ничем. На вопрос, быть или не быть, отвечать вечно: быть и не быть.
Здесь и Сейчас он пытался собрать себя, сосредоточить в какой-то одной точке, в этой женщине. Почему в ней? Потому что по утрам, собираясь на работу в отель «Капри», она красила губы той помадой, что нравилась полковнику. Тридцать три года она красила губы его любимой помадой, даже когда он прыгал с парохода ради давней любовницы и когда безумствовал ради любовницы недавней, – вот причина, и никакой другой. Бог Элегуа обожествлял брошенную женщину Элену совершенно так же, как это делал бросивший ее полковник. Бог соревновался с полковником. Это длилось год и повторялось миллион миллиардов раз. И всегда кончалось одинаково – опять она сидела там, под сейбой.
Шепот листвы – как шелест страниц книги судеб, забытой на ветру. Страницы листаются, а на полях кто-то нарисовал коряво человечка, и этот эффект мультфильма – ну, вы знаете, когда фигурка дергается и мечется в мелькании и бежит куда-то на месте. Шелестят и листаются страницы, дергается и бежит человечек. И Элена сидит там под большим деревом в немолчном вселенском шорохе.
И та девочка, что погибала на этом поле триста миллиардов тысяч квадриллионов раз – и погибает Сейчас и Здесь, – та девочка всегда выбирает одно и то же. И он, бог с ключом от всех дверей, бог дорог и направлений, и всякого выбора, и любого начала, ничего не может с этим поделать. Потому что он не создает пути, а только переключает их. Стрелочник.
Элегуа протянул руку и нажал клавишу радиоприемника – старинную такую, большую и гладкую клавишу устройства пятидесятых годов прошлого столетия. Передавали «Накрась свои губы, Мария». Роберто Фас – классическое исполнение, совершенно в стиле этого устройства и этого автомобиля. Элегуа больше нравилась вариация Элиадеса Очоа, и он переключил на него, на этот раз не пошевелив рукой, а просто пожелав.
О накрась, накрась свои губы, Мария, что-то я давно не видел тебя на районе…
Элегуа выбрал, сделал выбор, но это иллюзия. Бог не выбирает. Бог, дающий суетливым человечкам варианты, сам выбора не имеет. В каталоге бога, где все было, и будет, и пребудет вечно, где все навсегда выбрано, в этом спрессованном Невремени и Непространстве сама идея выбора невозможна, бессмысленна, как и идея смысла. Выбирать может человек на своей единственной странице, потому что не знает других страниц. Выбор возможен, только если твое время конечно.
Элегуа подумал: может, убить ее? Просто оторвать Элене голову Здесь и Сейчас. Но и это не станет уникальным выбором, вырванным из толщи спрессованных возможностей. И такое происходит, и многое другое: он насилует ее и убивает или насилует и отпускает; насилует и закапывает Элену живой на этом поле; он сжигает это поле вместе с ней, изнасилованной; он держит ее в подвале и насилует, насилует… и еще миллион оттенков его ярости. И с полковником там тоже всякое случается: этот Марио отрубает ему пальцы, или загоняет иголки под ногти, или просто наносит ему шестьдесят четыре удара кухонным ножом…
Какой-то я маньяк Здесь и Сейчас, подумал Элегуа, злой шутник: жестокий, циничный, похотливый. Плохой – но ведь был же хороший: носил ей сонеты по утрам, покрасил стены в доме, починил лестницу и плиту, катал в кабриолете, а она опять там, под деревом, и пойдет к полковнику.
О Мария, Мария, брось ты эти глупости и накрась свои губы…
Я отрубил голову Карлосу, позавидовал ему, – сам себе исповедовался бог, – я ревнивый, завистливый паяц. Но ведь я предупреждал этого выскочку. Дал ему три пути на выбор. На самом деле вариантов у него было гораздо больше, но он выбрал то, что выбрал. А все же Карлос велик и мог бы стать богом… Придет ли она по его зову? Придет, конечно, придет, Элегуа знал это Здесь и Сейчас и еще в миллионе вариантов. Но для Карлоса это ничего уже не изменит. Не надо было мне с ним заигрывать, думал Элегуа, и вообще – никаких больше сонетов.
Элегуа вышел из бирюзового кабриолета и зашагал прочь по красной дороге, даже радио не выключил и дверцу не закрыл. Пройдя шагов двадцать, он растворился в воздухе, и автомобиль развеялся тоже, но Элиадес Очоа еще пару минут молил Марию накрасить губы…
Марио опять болтал по телефону, стоя лицом к полковнику и заслоняя проем распахнутой на террасу двери.
– …А тебе это интересно? Проснулась! Вспомнила про детей!.. Ты крути там хвостом по ресторанам со своим лабухом!.. Да пошла ты!
