– Что у меня с рукой? Я ее не чувствую. Развяжи меня!
Не двинувшись с места, Элена сказала:
– Вчера Хорхе прислал сообщение, тебя направляют в Колумбию… но ты не поедешь.
– Почему?
– Я отрезала тебе два пальца – указательный и средний.
– Что? – Полковник посмотрел на свою руку.
– Не волнуйся, я продезинфицировала.
Полковник все смотрел на правую руку. Сколько там пальцев – не понять под толсто намотанными бинтами.
– Развяжи меня!
Элена покачала головой.
– Всё, приплыл. Никаких больше странствий. Кому нужен хирург без пальцев?
– Дурацкая шутка.
Элена подняла с пола секатор и несколькими движениями вскрыла слой бинтов, покрывавших кисть. Двух пальцев не хватало – срезаны под самый корень. Полковник смотрел, смотрел…
– Да, это случилось. Прими это… – сказала Элена.
Полковник сидел неподвижно, пока Элена снова бинтовала руку, а когда потащила кресло с ним на террасу, он будто проснулся и забормотал, запричитал:
– Что ты сделала? Что ты сделала? Где мои пальцы?
– Я похоронила их под сейбой.
– Дура! Дура! Дура!
– Скажи спасибо, что я не отрезала тебе орган, управлявший всей твоей жизнью.
Она упиралась, выволакивая кресло из дома. От напряжения всех сил она все больше распалялась и ярилась.
– Никуда не поедешь! Никогда! Никогда!
Полковник извивался, как червь, спеленатый в коконе, пытаясь высвободить руки и ноги. А она упрямо волокла кресло, скрежетавшее по кафельному полу. Дотащила, поставила полковника рядом со вторым таким же креслом и развернула его лицом к тростнику. Полковник уже не кричал и не дергался.
– Что ты наделала?!
– Карлос мне объяснил – ты бегал от меня, чтобы сберечь романтику. Это правда?
– Что же это? Это же… Ты же…
– Это правда?
– Дура!
– Ты хотел трахать меня, как в первый раз? Да? Всегда, как впервые! Скажи!
– Хотел… – сказал полковник, подумав. – И что теперь? Нянчиться будешь с инвалидом?
– Воображаешь, я возьму тебя с собой? Буду жить с тобой после всего? Нет! Сгниешь тут один!
Она вошла в дом и тут же вернулась со скальпелем, бросила его на пол у кресла.
– Вот, извернешься как-нибудь, или проедет кто-то…
Она сошла с террасы на дорогу, но тут же вернулась:
– Чуть не забыла. Будь ты проклят с твоим обожанием! Будь ты проклят с твоими извращениями! Будь ты проклят, ты украл мою жизнь!
Она ухватилась за спинку кресла, отклонила его назад до крайнего предела и отпустила. Раскачиваясь, как ванька-встанька, и не имея возможности остановиться, полковник смотрел вслед желтому платью на красной дороге.
Нет, этого не может быть, думал полковник. Надо проснуться, опять проснуться…
Дон Матео прибыл в Гавану на собственном корабле, с сундуком золота и небольшим вооруженным отрядом и через неделю уже был во владениях зятя. Душевное состояние дочери и ее положение в доме дона Матео не порадовало. Инес, конечно, в подробности не вдавалась, призналась только, что они с мужем «не ладят», но дон Матео и сам все понял. Он потребовал, чтобы Антонио немедленно продал Алиоку, но получил категорический отказ. Они долго спорили и даже кричали друг на друга. В результате Антонио согласился удалить Алиоку из дома, поселить в самом дальнем бараке и отправить на работу в поля. Только на этом условии дон Матео готов был выкупить гасиенду.
Почему же дочь не бросилась на шею отцу с криком: «Папа, он испортил мне жизнь, он растоптал мою молодость»? Разводов не существовало. Дон Матео, конечно, любил свою дочь, но в ее положении не видел ничего особенного. Ну, стукнул ее муж пару раз, чего в семье не бывает. Ведь не каждый же день, и не покалечил. Ну, есть у зятя вторая семья, что с того? Дон Матео сам давно уже жил с матерью Инес не то что в разных покоях – в разных замках. На стороне у него было две семьи: с экономкой в дальнем поместье и с танцовщицей фламенко в Мадриде. Даже испанская инквизиция закрывала глаза на такие вольности. Тут главное соблюсти приличия: если вторая семья, то не в том же доме, где первая. И вот здесь, с точки зрения дона Матео, его зять преступил грань «дозволенного»: он унизил жену соседством с любовницей. А еще эта дикая история с платьями…
Дон Матео велел привести Алиоку, которую до сих пор еще не видел. Она пряталась вместе с детьми в конюшне по распоряжению Антонио, но это, конечно, ни для кого не было секретом. Старый дон намеревался собственноручно поучить рабыню плетью, когда она войдет. И вот она вошла и встала на колени, а он все сидел в кресле и смотрел на нее. Наконец собрался и спросил строго:
– Сколько тебе лет?
– Двадцать, сеньор.
– Из какого ты народа?
– Из йоруба, сеньор…
– Родилась на Кубе?
– Да, сеньор, здесь, на гасиенде.
– Родители живы?
– Нет, сеньор.
