Всю ночь она ворочалась в постели. Родной отец предал ее, презрев все правила приличия. Как его остановить? Пригрозить письмом матери? Смешно. Ославить отца в обществе, отправив с десяток писем в Мадрид? Да ему это только в удовольствие. Еще гордиться будет своей добычей. И все же к утру решение нашлось – простое и убийственное. Инес растянулась на постели, расслабленно улыбалась: эта черная сука не будет нежиться на шелковых простынях. Ничего у нее не будет.
Через неделю, когда дон Матео уже собирался домой в Испанию, Инес снова вошла к нему в покои с исписанным листом бумаги в руке.
– Она никуда не поедет.
– Что?
– Она останется здесь.
Дон Матео выставил вперед подбородок и прищурился.
– Не беси меня.
– Послушайте, вам будет интересно.
Инес прочла сначала шапку:
– «Его Высокопреосвященству кардиналу Гаспару де Молина-и-Овьедо, епископу Малаги в собственные руки».
В лице дона Матео недоумение медленно сменялось подозрением.
Инес продолжила:
– «Монсеньор! Смиренно просить Вас о помощи побудили меня крайние затруднения, разрешить которые без Вашего благословенного участия не представляется возможным. Бог свидетель, я не смела бы беспокоить Вас, если бы речь не шла о чести и благополучии моего дорогого отца и всей нашей семьи. Как известно Вашему Высокопреосвященству, мой муж владеет плантацией на Кубе и мой отец дон Матео граф де Эспиноса-и-Вальдес, также хорошо знакомый вам, посетил меня в нашем поместье. Это, без сомнения, радостное для меня событие омрачилось несчастьем, рассказывать о котором мне, женщине благовоспитанной и богобоязненной, стоит огромного труда и насилия над моей природной скромностью. Даже не знаю, как начать, и все же приступаю к изложению существа дела, ибо к этому принуждает меня дочерний долг…»
Дон Матео слушал внимательно, даже, можно сказать, затаив дыхание.
Инес читала:
– «Полагаю, после пасторского служения на Кубе Вашему Высокопреосвященству хорошо известно, сколь коварен этот черный народ, что и народом-то называется лишь по недоразумению. Эти бестии только притворяются, что принимают Господа нашего Христа, а сами продолжают поклоняться своим богомерзким идолам, предаются сатанинским обрядам, разнузданным оргиям и самому черному колдовству. Одна такая бестия, черная рабыня с нашей гасиенды – о, Господи, дай мне силы – приворожила, околдовала моего бедного отца. Вам известно его доброе сердце и легкий нрав, но также Вы знаете, что отец бывает иногда легкомыслен и подвержен страстям не самым праведным. И он попал в сети черной ведьмы. Она опоила его дьявольским зельем, околдовала, приворожила сатанинскими своими заклятиями. И непотребство это зашло уже так далеко, что мой бедный отец купил ведьму у моего мужа, намеревается привезти ее в Испанию и поселить в одном из наших поместий. Никакие мои доводы, увещевания, мольбы не возымели действия и не образумили дона Матео, одурманенного и обуянного нечестивой страстью…»
Дочь подняла глаза от бумаги и посмотрела на отца, неподвижного в кресле. Они мерились бесстрастными взглядами при неподвижных лицах.
Инес продолжила:
– «Нужно ли говорить, сколь пагубно этот безумный поступок может отразиться на репутации дона Матео и всей нашей семьи. Само пребывание этой ведьмы, этого сатанинского отродья в Испании и в пределах наших семейных владений есть оскорбление Веры Христовой.
Ваше Высокопреосвященство! Взываю к доброму сердцу Вашему и христианскому великодушию! Мне известно, сколь уважаемы Вы в кругах отцов Святой Инквизиции. Прошу Вас употребить все Ваше влияние к тому, чтобы по прибытии этой ведьмы на испанскую землю Святая Инквизиция учинила бы самое тщательное и строгое дознание о связях ее с дьяволом и сатанинских практиках, приведших к душевной болезни и помутнению разума моего отца дона Матео графа де Эспиноса-и-Вальдес. Лишь в заботе о нем и о его душе уповаю на Ваше благословенное участие и на справедливый суд Святой Инквизиции. Преклоняю колени и целую руку Вашего Высокопреосвященства, всегда Ваша душой и сердцем Инес Фернанда Рива Агуэро де Эспиноса-и-Вальдес.
Ноября пятнадцатого, 1740 года. Гавана».
Инес сложила лист бумаги вдвое и посмотрела на отца, приподняв уголки губ в усмешке, едва различимой и оттого убийственной. Дон Матео встал с кресла, деревянным размеренным шагом проследовал к дочери, выдернул бумагу у нее из рук и разорвал.
– Это копия, – сказала Инес.
– Ты что, отправила это? – прошелестел дон Матео, внезапно лишившись голоса.
– Пока только в Гавану. Мой человек с этим письмом ждет там сигнала. Если ты возьмешь эту суку с собой, он получит от меня известие и ближайшим кораблем отправится с письмом в Малагу к монсеньору Гаспару. И если мой человек через неделю не получит от меня известия, то есть если ты меня посадишь под замок, он все равно ближайшим кораблем…
Ее прервала увесистая пощечина. Но она не отвела взгляда от бледного перекошенного лица напротив.
– Убей свою дочь ради рабыни! Убей! По-другому она тебе не достанется!
– Я могу пустить тебя по миру…
Они дышали друг другу в лица.
