Алиока с ее гибкой талией, тонкими руками и шеей, стройными ногами могла протянуть три-четыре сафры. Она уже была не та, что пару месяцев назад: плечи опустились и подались вперед, спина покрылась панцирем зарубцевавшихся шрамов, бровь рассечена свинцовым наконечником плети. Но красота в ней все еще теплилась и манила. Днем надсмотрщики уводили ее на полчасика в кусты, а в темноте барака к ней на лежанку приходили рабы, иногда по двое-трое за ночь. Душа ее умерла, а тело жило подневольно. Она оживала только с детьми, но видела их за день не больше получаса. Только маленький Луис всегда был с ней – ползал в тени под деревом, пока она работала.
Сеньор Антонио не вернулся из похода. Как-то ушел из лагеря искупаться и пропал. Его искали, пускали по следу собак. Нашли только сапоги у водопада. Решили – утонул. Деревню симарронов так и не обнаружили.
С печальной вестью надсмотрщики вернулись на гасиенду и отдали сапоги хозяина сеньоре Инес. Она бросила их в печь сахароварни. Туда же приказала отправить и кровать Антонио – ложе его извращений, предварительно изрубленное в щепки. На этом траурные церемонии закончились.
А через несколько дней Алиоке не велели выходить утром в поле. Двое незнакомых надсмотрщиков подъехали верхом к бараку, где она с детьми ждала решения своей судьбы. Старший из капатасов пробурчал, что сеньора Инес продала Алиоку вместе с детьми другим хозяевам, в поместье в тридцати милях отсюда. К вечеру они должны дойти пешком до большой дороги, а дальше поедут на повозке…
Они вышли в поля и зашагали гуськом, Алиока и дети, связанные длинной веревкой. Один надсмотрщик ехал впереди, другой сзади; концы веревки были привязаны к седлам их коней. Алиока радовалась, что ее продали вместе с детьми, – о большем счастье и мечтать нельзя! А ведь сеньора могла распорядиться и по-другому. Об этом Алиока боялась даже подумать. Трех ее младших братьев хозяйка продала кому-то две недели назад. Алиока работала в поле, когда их увезли. Не попрощалась и никогда их больше не увидит.
Самого маленького, двухлетнего Луиса, Алиока несла на спине, привязанного платком, двое шли за ней выводком: Хуан трех лет и пятилетний Пабло. Она оборачивалась и ободряла их взглядом: главное – мы вместе. Мальчишки бодро шагали и старались держаться, как взрослые. Вечером их, наверно, покормят и дадут поспать. Однако она не видела на лошадях никаких седельных мешков с едой, и даже фляг с водой у надсмотрщиков не было, а ведь им идти целый день. Алиока решила, что провизию и воду захватят где-то по дороге.
Эти капатасы были не с гасиенды. Они перегоняли рабов, как скот, от одного хозяина к другому. Обычно Алиока с одного взгляда определяла, какой перед ней капатас – злой или добрый, машет он плетью без разбора или сидит в тени да покрикивает издалека. Но про этих двоих она ничего не поняла. Они как-то ускользали. Не смотрели на нее. Не кричали на детей. И между собой почти не разговаривали. Старший был худой и жилистый, с лицом, загорелым до цвета обожженной глины. Младший – крепкий коротышка с круглым лицом. Оба вооружены мушкетами и длинными мачете в кожаных ножнах. У тощего был еще пистолет. И к седлам лошадей были приторочены лопаты. Все это Алиока отметила мельком, машинально, а мысли ее занимало совсем другое – она впервые покидала пределы гасиенды.
В свои двадцать лет, имея троих детей, она нигде не была и ничего не видела, кроме этих полей и этого дома. Теперь она увидит свет – это волновало ее до учащенного дыхания, почти до головокружения. Когда поднялись на холм, Алиока оглянулась и посмотрела на дом; вспомнила, как девчонкой шла туда по прихоти сеньора и мечтала о куске сахара. Теперь сеньор сгинул, а она оставляла это место навсегда. Волновало и радовало то, что впереди: по крайней мере два дня ей можно не работать, а идти далеко-далеко по незнакомым местам и просто смотреть по сторонам. А если повезет и пойдут по берегу, то она увидит море. Почти счастливая, она подумала, что почти свободна.
Шли уже часа два без остановки, но все еще не вышли из владений сеньоры Инес. По обе стороны дороги тянулись и тянулись поля тростника. Шелест листьев, негромкий, но неумолчный, как шум морского прибоя, которого Алиока никогда не слышала. Впечатленная рассказами сеньора о море, она просила свозить ее на берег, но сеньор так и не собрался – все забывал или не хотел, чтобы его видели в компании с рабыней.
Мальчишки устали. Алиока и сама уже теряла силы: давал себя знать груз – маленький Луис, спавший в платке за спиной. Двух других она вела за руки справа и слева от себя. Веревки, которыми они были связаны за пояса, волочились по земле и путались под ногами. Вдруг передний долговязый капатас придержал коня.
– Хорхе, – обернулся он к молодому, ехавшему сзади. – Давай здесь…
Открылась небольшая прогалина, как остров среди моря тростника. Одинокая сейба давала тень под широкой кроной, и Алиока подумала, что это хорошее место для отдыха.
– Здесь сейба, – сказал тот, что помоложе.
– И что? – буркнул долговязый.
– Нехорошо это… где сейба, – сказал молодой.
