В жарком мареве все колебалось и плыло – зеленый тростник, красная дорога, белые облака в синем небе, – и пленнику, спеленатому в блестящем коконе, казалось, что его кресло все еще качается, а желтое платье все еще трепещет у горизонта.
Утром двадцать пятого октября две тысячи двенадцатого года полковник проснулся оттого, что дрожал мелкой дрожью, и кровать под ним дрожала, и пол трясся и потолок. И низкий звук вибрировал в кишках. Иерихонская труба ревела утробно, сотрясая гибнущий за окном город, – самый невезучий во всем этом проклятом Новом Свете город Порт-о-Пренс.
Бумаги, рубашки и носки кружили по комнате небольшим торнадо. Первая мысль полковника была: почему его не разбудили? Он нашел телефон на полу – ни пропущенных, ни сети. Вчера после смены он принял лошадиную дозу снотворного. Может, кого-то за ним и прислали из госпиталя, но, видно, посланец не достучался или его унесло.
Отмахиваясь от пролетающих страниц недописанного вчера отчета, полковник подошел к окошку. Стекол в раме, к счастью, не предусматривалось, жалюзи сорвало. Окно выходило на подветренную сторону дома, только поэтому полковник смог выглянуть наружу. Город сползал в залив – померещилось на мгновение. Ветер гнул пальмы до земли, и от этого казалось, что фавелы съезжают с холмов к воде. Над морем и кварталами трущоб воздушными змеями кружили палатки, унесенные из лагеря бездомных и временного холерного госпиталя. Полковник узнавал их по цвету. Еще летали шиферные крыши, фанерные стены, пластиковые вывески, дорожные знаки, а рубашки со штанами на веревках махали крыльями, как косяки пеликанов. И целые тучи неразличимого мелкого мусора. По улице с грохотом неслась железная бочка наперегонки с велосипедом и табуном автомобильных покрышек.
«Сэнди» гудел и завывал. Ждали его три дня, пока он клубился легкими облачками, зарождаясь южнее Ямайки, разминался ливнем и тропическим штормом над Кингстоном, а после взрослел и свирепел на пути к Порт-о-Пренсу. И, обернувшись ураганом, с упоением терзал город, и так уже растерзанный землетрясением. Сэнди – женское имя или мужское?
Полковнику не нужно было одеваться, он проснулся в одежде, но стоило подготовиться к выходу. Из-под кровати он достал строительную каску, оставшуюся после работ на руинах землетрясения, нашел в тумбочке очки для подводного плавания. Примотал скотчем каску к голове через подбородок, вполне отдавая себе отчет в том, что каску может сорвать и вместе с головой. Под скотч продел ремешок очков, чтобы не унесло, – хоть какая-то защита от пыли и мусора. За пояс под майку сунул пистолет. После Анголы он всегда покупал ствол в каждой новой стране пребывания. Конечно, в бригаде это запрещали, врачам-интернационалистам не положено оружие, но он игнорировал запреты. Иногда попадался начальству, но отделывался выговором и разоружением и покупал оружие снова. В тех местах, где приходилось работать, с этим не было проблем, особенно на Гаити. Полковник Альварес, несомненно, был гуманистом, но не пацифистом.
Он подошел к двери, дрожавшей мелко, как в ознобе. Рванул щеколду. Дверь с треском распахнулась наружу, сорвалась с петель и отлетела. Поток воздуха ударил полковника в грудь, но он удержался обеими руками за дверной косяк, переждал порыв ветра, выскочил во двор и прижался к стене соседнего дома с подветренной стороны. Этот дом, как и дом полковника, сложен был из бетонных панелей, и три его стены устояли во время землетрясения.
До госпиталя пять кварталов. Он должен быть там: стихнет ветер, и раненые хлынут потоком в операционные, устроенные в подвалах одного из немногих зданий, устоявших после семибалльного удара. Девятьсот двадцать пять кубинских врачей и медсестер уже там[36]. Они всегда там, и ведущий хирург должен быть с ними. Пять кварталов навстречу урагану. Эти пять кварталов он знал, как свою комнату, потому что два года назад разбирал там завалы, доставал живых и мертвых. Навстречу урагану можно пройти только в лабиринте уцелевших стен, прячась за ними с подветренной стороны и перебегая от одной стены к другой в моменты ослабления ветра. Дойдет, если только стена на него не рухнет или кусок арматуры не пролетит сквозь него.
Пробираясь в бетонно-каменном лабиринте, он видел, как рядом по улице летит, катится и кувыркается все что угодно. Умилила железная кровать, козочкой скакавшая по асфальту на своих четырех лапах. Весело бежала к морю, а потом вдруг взбрыкнула, распалась в воздухе на две спинки и сетку – и все это улетело. А следом утюг полз-скользил по асфальту, будто крыса с хвостом-шнуром. Разнообразное тряпье кружилось… Одеяло убежало, улетела простыня, и подушка, как лягушка, ускакала от меня, вспомнил полковник по-русски, вжимаясь в бетонную нишу. Этот стишок неизменно декламировал старшина роты в военно-медицинской академии, когда расшвыривал, переворачивал все постели в спальном помещении из-за одного криво заправленного одеяла. Торнадо по имени прапорщик Ковальчук. И полковник улыбнулся.
Он был один на вскипающей поверхности планеты.
