Сначала Антонио сидел в колодках, прикованный цепью к дереву, и любой мог ударить его палкой, ткнуть копьем или прижечь головешкой из костра. Сеньор никак не хотел умирать, хотя его не кормили, и тело его покрывали гниющие раны, которые дети посыпали мелкими злыми муравьями. Наконец он всем надоел и его, полуживого, распяли, прибив руки и ноги гвоздями к веткам дерева. Падальщики выклевали его зеленые глаза – еще живому. Дней пять он кричал, а потом затих. Алиока смотрела безучастно на высушенную солнцем мумию, будто никогда не сжимала это тело в объятиях. Она вдруг подумала: а ведь он был еще жив, когда она лежала в хижине без памяти, но и это ее не взволновало.
В паленке обитало около сотни беглых обоего пола, а сколько детей, никто не считал. Вождя звали Амонго. Лишь два года назад он пересек океан в вонючем темном трюме английского судна, четырнадцать дней лежал прикованный к палубе в собственных экскрементах и рвоте. Ему не повезло. Он хотел умереть, но умерли его соседи справа и слева. По прибытии в Гавану он пробовал отказываться от пищи, но ему объяснили, что «если он не будет жрать, ему в глотку зальют свинца». Его продали на рынке в Тринидаде, но еще по дороге на плантацию он бежал. Он и по-испански-то еще плохо говорил.
Амонго принял Алиоку и рассказал ей, что двое разведчиков пробирались берегом ручья и там, под крутым обрывом, увидели ее, лежащую без памяти. Судя по следам, она выбежала с поля и скатилась с обрыва. Разведчики принесли ее в деревню и отдали на излечение знахарке. Алиока рассказала вождю свою историю.
– Ты много страдала, сестра, – сказал он. – Но ты не одна такая. Здесь у каждого своя беда…
– Я хочу отомстить, – сказала Алиока.
– Убить ту белую суку?
– Убить их всех. Всех белых.
Амонго усмехнулся.
– Мы все этого хотим.
– Мне поможет Элегуа.
– Элегуа? Он с тобой говорит?
– Да…
– И как же убить всех белых?
– Он не сказал.
– Может, тебе еще поговорить с ним?
– Я не знаю как. Он приходит, когда хочет.
– Позовем его. Я скажу тебе, когда будет церемония.
Алиока встала, чтобы уйти, но задержалась и спросила:
– Вы приплыли на корабле?
– Угу…
– Можно мне сходить к морю?
– Зачем?
– Хочу увидеть. Это же недалеко.
– Ты с ума сошла? Тебя схватят в долине, будут пытать, и ты приведешь белых сюда.
Алиока кивнула покорно, соглашаясь, что так может быть.
– Что ты там хочешь увидеть? – пожал плечами Амонго.
– Море…
– Будь оно проклято, море! Никому не пожелаю моря. Никому… – сказал Амонго.
Алиока и раньше расспрашивала о море вновь прибывших, но каждый раз нарывалась на гнев и отвращение. Кажется, не было слова, более ненавистного для них, чем море, разве что – сахар.
На церемонию собралась вся деревня, били в барабаны, пели и танцевали. Алиока вошла в транс, но Элегуа ей не явился. Тогда бабалао деревни Мауро совершил гадание. Задавал Элегуа вопросы, бросал ракушки каури. Выходило, что нужно наслать проклятие на сахарный тростник, чтобы ядовитый сахар погубил всех белых.
– Ты проклянешь его, – сказал бабалао Мауро. – Но нужна кровь. У твоей хозяйки есть дети?
– Есть. Сын и дочка.
– Ты должна украсть сына.
– Ребенка? Но… я ее хочу убить.
– Что у тебя внутри, когда ты думаешь о своих детях?
Алиока задышала часто, глаза ее налились кровью.
– Вот, – сказал Мауро. – С этим она будет жить, с этим огнем внутри, если убить ее сына. А если она просто сдохнет, что это за месть?
Алиока поняла, но все еще сомневалась.
– Убить ребенка? А нельзя просто украсть?
– Нельзя. Без крови проклятие не имеет силы.
– А если просто пустить немного крови? Я могу свою…
– Кого ты хочешь обмануть? Богов? Надо убить ее сына.
– Я не смогу убить.
– А тебе и не придется. Просто приведи. Убью я, а ты проклянешь.
Алиока заплакала.
– Твои дети в могиле, – сказал Мауро, и она перестала плакать.
Вчетвером они пришли на то поле: бабалао, двое воинов и Алиока. Мужчины спрятались в тростнике, а Алиока пошла к дому. На следующее утро она вернулась и привела шестилетнего Мануэля. Увести ребенка для нее было проще простого, ведь он знал ее с пеленок, и домашние собаки ее знали, она же их кормила. Нужно было только дождаться удобного момента, когда мальчик выбежит со двора. Алиока сказала ему, что отведет его к отцу в поля.
– А где папа? – спросил Мануэль, когда к нему из тростника вышли три незнакомых негра.
– Скоро ты увидишь папу, чико, – ласково улыбнулся бабалао Мауро.
Я могу бесконечно смотреть, как она ест апельсин. Как она спит. Как дышит у моря. Она – тишина, безмятежность. Или просто сука, тупая и полая внутри. Случайное сочетание рельефа плоти на лицевой поверхности черепа, сложившееся в завораживающую комбинацию.
Полковник никогда не видел Клаудию плачущей. Угробил свою жизнь ради нее и уступил ее сыну, и она где-то с ним, как бомба замедленного действия. Она – такая же отрава, как это поле. Ну и пусть, думал полковник, пусть сын отравится, пусть испытает с ней все. Пусть она убьет его, а он выживет. Она – лучший подарок отца сыну.
