– Ну, это же сказка. Они говорят, что тростниковый сок вообще пьют только иностранцы. Забава для туристов. Местным это пойло ни к чему…
– А ритуал? Что там за ритуал? Спроси у них.
Фотограф поговорил с обществом и ответил, что насчет ритуала они ничего не знают.
– Ладно, спасибо…
Компания расселась по машинам и унеслась на следующую локацию.
Гершвин сел за руль. Надо было что-то делать, но он ничего не делал. Все, за что он заплатил жизнью Банзая и своей жизнью, все, что у него теперь было, – это она, там, на поле. Теперь одна дорога – ехать прямо и убить полковника. Он положил руки на руль, а на руки – голову, и заснул…
Гершвин подъехал к полю ночью и остановился за полсотни шагов от дома, темневшего, как ему и описывали, справа от дороги. Вышел из машины с пистолетом в руке. Тишина – если отфильтровать оглушительный звон цикад и птичий посвист маленьких зеленых лягушек. Гершвин пытался разглядеть что-то во мраке, но никаких признаков реанимобиля не заметил. В окнах темно. Заблудился? Или его обманули?
На террасе он обогнул два кресла и заглянул в приоткрытую дверь. В темноте ничего не увидел, но услышал внутри не то вздох, не то всхлип. Поднял пистолет, толкнул дверь и вошел. Сразу налетел на стул, отбросил его, прижался к стене за шкафом и тут же услышал голос водителя:
– Кто здесь?
Гершвин молчал, опасаясь ловушки. Снова голос водителя по-испански:
– Полковник? Кто здесь? Освободите меня! Я заложник!
– Хосе?
– Кто это?
– Это я, Гершвин.
– Гершвин, черт! Освободи меня!
Они говорили на разных языках.
Гершвин выдвинулся из-за шкафа. Глаза привыкли к темноте. В углу салона он увидел водителя, сидевшего на полу и привязанного к водопроводной трубе. Больше в комнате никого не было. Водитель с опаской покосился на пистолет в руке Гершвина, когда тот подошел.
– Вы все – психи. Отпусти меня, – сказал водитель по-испански, которого Гершвин не понимал.
Кое-как ему с помощью мимики, жестов и интернациональных слов удалось выяснить, что машина на поле в тростнике, – и больше ничего. Уходя, он услышал:
– А я! Отвяжи меня!
Догадался, чего хочет водитель, но не оглянулся, выскочил из дома на дорогу и с разбега налетел на темную стену тростника. Что-то светилось в небе над полем – верхушка сейбы мерцала в свете костра. Он побежал по дороге вдоль поля, нашел вскоре проход в тростнике, проломленный реанимобилем. Ноги скользили по смятым стеблям, а над головой сводом смыкались верхушки. В конце «тоннеля» забрезжил слабый свет. Костер, горевший посреди поляны, едва освещал ствол и крону гигантского дерева. В стороне тихо урчал реанимобиль. Задняя дверь отсека распахнута, но обращена в сторону, и Гершвин не мог видеть, что там внутри. На поляне никого. Странно было бы, если бы полковник просто сидел и ждал у костра.
Гершвин не вышел на поляну, а двинулся вокруг, не показываясь из зарослей на свет. Пистолет держал перед собой. Тростник предательски шелестел, а еще больше, кажется, выдавало шумное дыхание, которое невозможно было унять.
Оказавшись на минимальном расстоянии от реанимобиля, Гершвин сделал бросок вперед к распахнутой задней двери отсека. Двигатель урчал. Внутри дежурная лампочка освещала лежавшую на носилках Клаудию. Сидящий рядом доктор, пристегнутый за ногу наручниками к основанию носилок, вытаращил глаза.
– Как она? – спросил Гершвин тихо.
– Нормально. Отстегни меня.
– Где он?
– Где-то здесь…
Глаза доктора расширись еще больше.
– Подними руки! – сказал полковник.
Гершвин поднял. Полковник забрал у него пистолет.
– К костру, медленно.
Гершвин пошел к костру с поднятыми руками.
– Она в порядке? – спросил по-русски.
– Как обычно… иди к дереву.
Полковник шел следом с пистолетом. Пройдя мимо костра, Гершвин увидел перед собой темный прямоугольник свежей могилы и встал.
– На колени!
– Вы с ума сошли!
– На колени!
Гершвин подчинился.
– Я не виноват, – заговорил он мягко, как с сумасшедшим. – Я просто увидел ее – и всё. Вы же знаете, достаточно просто увидеть ее…
Полковник молчал.
– Что я мог сделать? – убеждал Гершвин. – Просто увидел…
Полковник молчал.
– Ладно, я виноват, но… я люблю ее и хочу спасти! Как и вы!
Полковник молчал. И Гершвин замолчал. Он понял, что все кончено.
Мама, подумал он, мама… А на самом деле позвал маму вслух.
– Будь мужчиной, – сказал полковник.
Но Гершвин не звал маму, а только подумал, что не позвонит ей завтра. Она расстроится. А он не позвонит и послезавтра, и никогда…
– Не убивайте, – сказал Гершвин. – Я просто влюбился…
– Снимай рубаху.
– Зачем?
– Снимай!
Гершвин быстро снял рубаху и протянул ее полковнику.
– Брось.
Гершвин бросил рубаху на землю.
– Не убивайте! Вы же знаете, даже если бы я отпилил себе руку, я не смог бы, не смог…
– Лезь, – полковник показал пистолетом в могилу.
Гершвин замотал головой.
– Не убивай. Ты же честный вояка, я вижу. Зачем тебе… Ты хочешь, чтобы я исчез? Я исчезну. Ты никогда меня больше не увидишь. И она не увидит.
– Лезь туда, – сказал полковник.
– Не убивай. Она нужна тебе – бери. Я исчезну, клянусь!
– Лезь и садись, – сказал полковник и приставил ствол ко лбу Гершвина.
