Сердце Геры заработало через двадцать две минуты после выстрела. Еще два часа полковник оперировал, доктор ассистировал ему. Извлекали пулю, удивительным образом вошедшую в единственной точке на левой стороне груди, где она ударила в ребро и не задела ни сердца, ни легкого. Сердце остановил болевой шок. Зашив рану, полковник оставил Геру под наблюдением снова прикованного доктора и вышел в темноту.
Двинулся по следу – примятым стеблям, подсвечивая себе под ноги телефонным фонариком. Здесь явно прошел один человек, но как-то странно петляя, бросаясь из стороны в сторону. Вдруг что-то белое метнулось навстречу в свете фонаря и захлестнуло лицо. Вскрикнув, полковник сдернул с головы простыню. Клаудия убежала, завернувшись в нее, но с этого места почему-то продолжила путь голой. Вперед уходила прямая и ровная полоса примятых стеблей, будто тут прошла уже группа человек из пяти. Кто-то ждал ее здесь? Дождался и сказал: брось ты эту тряпку, зачем она тебе. И Клаудия побежала дальше в этой стае – голая и свободная. Бред. Но не более безумный, чем всё, что происходило в последние дни. Кто мог ждать ее здесь? Кто знал, что она здесь окажется и вообще встанет на ноги? Полковник наклонился и посветил фонариком. На рыхлой земле были видны следы босых ног – две маленькие аккуратные ступни, ее ступни. Потом следы стали глубже, а расстояние между ними все увеличивалось и достигло нескольких метров. Гигантские шаги. А потом следы ног и вовсе исчезли. Полетела? Полковник не стал ломать себе голову. Он просто бежал по проходу – широкому и прямому, будто трактор здесь прошел, но следов колес при этом не оставил.
Вдруг тростник кончился. Проселок. На обочине в пыли снова отпечатались босые ноги и протекторы автомобиля. И следы с протекторами пересекались. Полковник телефоном сфотографировал автомобильный след. Только теперь, остановившись, он понял, как давно ему не хватает воздуха. В его возрасте уже не надо бы бегать по ночам за голыми девчонками.
Он упал в тростник навзничь, растянулся на теплой земле, блаженно зажмурился и пробормотал:
– Он умер по всем медицинским показателям. Сердце остановилось, дыхания не было, реакции отсутствовали. Я убил его. Убил. Что было потом – не считается. Теперь оставь ее в покое… и меня тоже…
После первой ночи с сеньором жизнь Алиоки изменилась удивительным образом. Первое время она работала на кухне и жила в бараке за конюшней с другими фаворитками. Но скоро сеньор выделил ее даже из этого избранного общества. Как так получилось, она не могла понять, да и не ломала себе голову.
Никто бы не поверил, что хозяин всерьез увлекся одной из своих рабынь, – никто во всем этом проклятом Новом Свете, кроме Инес. Пока Антонио имел своих рабынь без разбора, она терпела: уже знала, что здесь это в порядке вещей. Но когда он сосредоточил свое сластолюбие на одной – этого Инес перенести уже не могла. К тому же он приказал построить для Алиоки отдельную хижину на заднем дворе. Инес закатила страшный скандал и потребовала, чтобы муж продал «эту черную суку». На что Антонио в бешенстве орал, что он скорее саму Инес продаст в бордель на Ямайку. После этого супруги два месяца не замечали друг друга и, само собой, не ложились в постель. Хижину для Алиоки построили. Ни у кого из рабов за всю историю этой гасиенды никогда не было собственного жилья. Они рождались, жили и умирали в общих бараках.
В шестнадцать лет Алиока родила первенца от хозяина, а в двадцать уже была матерью трех его сыновей. Антонио если и питал к ним какие-то чувства, то хорошо скрывал это. Когда он видел этот выводок, вопящий вокруг Алиоки, только усмехался снисходительно. Даже оставаясь наедине с семейством, он ни разу не погладил ребенка по голове, не взял на руки, не сказал ни слова. Но все же он позаботился о сыновьях на свой манер: запретил гонять их на работу, хотя другие малолетки уже с четырех-пяти лет копошились на полях и на скотном дворе. Вряд ли плантатор мог сделать для своих побочных детей что-то большее в традициях и понятиях того времени.
По ночам, оставив спящих мальчишек в хижине, Алиока проходила с черного хода в спальню сеньора, летела на крыльях, потому что любила своего зеленоглазого Антонио. Он дал ей жизнь вместо скотского существования. Оставлял личину хозяина за порогом спальни и дурачился с ней, и смеялся, и болтал, как влюбленный мальчишка. Говорить обо всем на свете – счастье, которого Алиока раньше не знала. В тихие минуты после приступов страсти сеньор рассказывал ей о городах – Гаване и Тринидаде, о других странах – ведь он бывал в Испании; о необъятном океане, который ему дважды пришлось пересечь. Она слушала и ничего этого не могла вообразить. Особенно ее волновало море, океан. Как это – столько воды, что можно плыть месяц, не видя берегов! От гасиенды до моря было миль десять, но это расстояние ей так и не удалось преодолеть. Одна она не могла пойти, это считалось бы побегом, а просить Антонио отвезти ее – не решалась. И так он осыпал ее милостями без меры.
