Когда ей минуло восемнадцать, хозяин поставил ее экономкой в доме. Мать ее к тому времени уже умерла и не могла порадоваться невероятному возвышению дочери. Алиока распоряжалась кухней и припасами, в том числе – и сахаром. Сахаром!!! Наконец-то она могла есть его, сколько влезет, сеньор разрешил. Доставалось и детям, перепадало и братьям. И в постель к сеньору она без пары кусков не приходила, сосала их после этого, отвернувшись к стене. Он насмехался, но терпел. При таком избытке углеводов Алиока с возрастом наверняка заболела бы сахарным диабетом, но не успела.
Раз в месяц в роще за конюшней разводили большой костер. Рабы пили самодельную брагу из отходов сахароварения – недобродивший ром – и плясали до упаду. И тут Алиока давала волю темпераменту. Она часами кружилась, изгибалась и взлетала вместе с языками пламени. Все мужчины смотрели на нее, все ее хотели, но никто не смел. Она знала, что где-то за пределами освещенного костром круга сидит сеньор Антонио и не сводит с нее глаз. И все это знали. Никто из рабов не решался не то что танцевать с ней в паре, но даже оказаться рядом, чтобы случайно не заслонить ее от этого взгляда из темноты. И она часами солировала, сама себя доводя до экстаза.
Однажды в танце к ней приблизился незнакомый парень, легкий, улыбчивый. Увивался вокруг Алиоки, источая страсть. Она уходила от него, отстранялась, но он не отставал.
– Ты кто? – рассердилась она.
– Я шутник, – он засмеялся.
– Шутник? А ты знаешь, что тебе может быть за такие шутки?
Он опять смеялся. Грохотали барабаны. Они танцевали в бешеном ритме, кружась и извиваясь.
– Я тебя не знаю. Ты здесь недавно?
– Недавно, недавно! – смеялся он.
– Значит, ты не знаешь, что со мной нельзя танцевать!
– Мне можно! Мне можно! – Он все время смеялся и выделывал немыслимые фигуры, то вертясь волчком на одной ноге, то подпрыгивая высоко в воздух, а то даже кувыркаясь через голову.
– Уходи, дурак! Я принадлежу сеньору!
– Это ненадолго!
– Что ты сказал? Ты больной?
Она даже остановилась и смотрела, как он извивается перед ней. Оглянулась в темноту, а потом вышла из круга и села среди зрителей. Нет, она не собиралась нарываться на гнев сеньора вместе с этим умалишенным.
– Что это за парень? – спросила она у кого-то, показав глазами на танцора, плясавшего теперь в одиночку.
– Который?
– Ну, тот, что со мной танцевал.
– А кто с тобой танцевал?
– Да ты что, ослеп, что ли? Вон тот, с красной повязкой на голове.
– Нет там никого с красной повязкой…
Поспрашивав еще, Алиока обнаружила, что только она одна видит этого парня. Правда, все вокруг были пьяные, да и она не трезвая, но все же она здорово испугалась и решила, что пора домой. Он догнал ее за конюшней.
– Куда бежишь, сестрица? Веселье только начинается!
– Уйди от меня! – Алиока ускорила шаг.
– К сеньору своему торопишься? – Он захохотал на всю округу.
– Тише ты! Он здесь! Он шкуру с тебя сдерет и с меня заодно!
Но парень не отставал.
– Не сдерет с тебя шкуру твой сеньор. Все будет не так… – Он перестал смеяться и замолчал.
Они быстро шагали в темноте, сбегая от барабанов и ощущая близкое дыхание друг друга. Вдруг он остановился и схватил ее за руку. Она вскрикнула, но почувствовала, что сопротивляться не стоит. Парень приблизил свое лицо, и Алиока подумала, что сейчас он будет делать с ней это. Но он заговорил:
– У тебя есть три пути: первый – остаться с сеньором; второй – бежать с детьми; третий – убить сеньору. Что ты выбираешь?
– Разве я могу выбирать? – Она была пьяна, но этот парень, кажется, еще больше ее одурманил одним прикосновением. Лишил воли.
– Только ты выбираешь, только ты… – шепнул парень, шагнул с тропы в сторону и растворился в темноте.
Она плохо помнила, как добралась до своей хижины. К счастью, сеньор в ту ночь почему-то не позвал ее к себе. Только одно отпечаталось у нее в памяти: парень говорил, что она могла бы убить сеньору. При одном воспоминании об этих словах Алиока вздрагивала, как от удара кнутом. Как он мог сказать такое! Больше она этого парня не видела, но каждую ночь спрашивала себя: кто это был или что это было?
Инес! Бедная Инес! Мало того, что на заднем дворе ее дома поселилась вторая жена ее мужа, так она еще распоряжалась кухней, припасами, работами по дому. Это было двойное унижение. Формально, как хозяйка, Инес, конечно, имела власть над рабыней-экономкой, но на деле она не могла ни убрать ее из дома, ни продать, ни даже наказать. Видеть экономку каждый день, говорить с ней было выше ее сил, и она перестала заниматься хозяйством, перестала появляться на кухне, против воли уступив все это Алиоке. Инес запретила экономке проходить в дом дальше кухни, но по ночам этот запрет, конечно же, нарушался, когда рабыня кралась в спальню к хозяину. И Инес это знала.
