– Я отлично помню, о чем мы тогда говорили! О наших отношениях, а не о каких-то там макаронах.
– Именно тогда?
– Именно тогда! Я точно помню – солнце садилось, он меня обнял…
– Да, я вижу. Солнце садится. Он тебя обнимает, запускает руку под платье, сжимает ягодицу, левую, левой же ладонью. Вы целуетесь, он тащит тебя в кусты, в дикий виноград, разворачивает спиной. Ты упираешься руками в кривой ствол. Он задирает платье…
– Перестань!
– Я вижу, ты не брилась там…
– Хватит!
– Да ладно. Все равно я вижу все, что вы там делаете прямо сейчас. Ты помнишь, что вы это делали?
– Да, я помню! Но перед этим он мне сказал!
– Перед этим он ничего не говорит. И ты – тоже. И после… Вы просто идете на свою турбазу ужинать, обнявшись… А что такое, по-твоему, он тебе сказал?
– Я точных слов не помню, думала – ты мне скажешь! А примерно он сказал так: «Я засыхаю без тебя. Все время, пока я где-то, я думаю о тебе каждый день и каждую ночь…»
Карлос сосредоточился на секунду, будто пролистал внутри себя файлы.
– Да, он говорил тебе примерно так, но не в тот раз.
– Как не в тот? Я помню, солнце садилось…
– Он говорил это за два года до того, когда вы шли по Малекону. И солнце садилось, да… И еще… он говорил тебе это пять раз, как правило, по приезде из своих командировок. Какой из моментов посмотрим?
Элена поморгала растерянно, стоя посреди комнаты.
– Но я помню…
– Ты перепутала. Это часто бывает, с годами воспоминания перемешиваются, накладываются друг на друга…
Казалось, она вот-вот разревется.
– Ну ладно, чего ты? – Карлос даже пожалел ее. – Он же говорил это, хоть и не в тот раз…
– Давай закончим…
– Мы же только начали.
– Хватит, – сказала Элена.
– Ладно.
Карлос встал со стула, пошатнулся – река крови еще качала его на волне.
– Почему ты ничего не спрашиваешь о своих предках?
– Все, что мне надо знать, я знаю.
– Что ты можешь знать? Семейные предания до третьего колена? А я могу тебе показать и тридцать третье колено, любой момент…
– Не надо.
Карлос несколько раз предлагал Элене экскурсы в жизнь ее предков, но она всегда отказывалась, и это раздражало его: то, что он так ценил – возможность заглянуть в тайны своего рода, иные далекие времена, – ее совсем не интересовало.
Она все переживала из-за своей ложной памяти.
– А знаешь, сколько интересного в прошлом семьи твоего мужа? Они были рабовладельцами. Ты в курсе?
– Конечно! Но мне интересно только то, что было между мной и Диего. Я не хочу за ним подглядывать и не хочу ничего знать о его семье, кроме того, что знаю от него.
Карлос покивал, спрятал недопитую бутылку в сумку. И посмотрел выразительно. Элена достала из сумочки купюру и положила на стол – обычная плата за сеанс.
– Хочешь, я скажу, почему он от тебя бегает? – сказал Карлос, пряча купюру в карман.
Элена растерялась, решала, нужно ли ей это знать. Карлос открыл дверь и, глядя ровно в точку между ее грудей, пробормотал:
– Он не хочет, чтобы поблекло сияние.
– Какое сияние?
Карлос улыбался.
– Твое сияние. Блеск божества.
– Какого божества? Это я – божество?
Карлос кивнул.
– Он так думает? – удивилась Элена. – Дурак, что ли?
Карлос не сдержался и хихикнул гадко, чего не позволял себе до сих пор. Элена подняла туфлю с пола и швырнула в него.
Карлос уклонился и вышел.
– Стой!
Она не могла бежать за ним голая. Села на кровать. Думала растерянно: неужели это правда? В этом все дело? Нет. Невозможно. Карлос это придумал. Хотя до сих пор ей ни разу не удалось поймать его на лжи.
Встала перед ростовым зеркалом, прислоненным к стене. Смотрела на себя голую отчужденно, не втягивая живот, не выпячивая грудь, не делая пухлые губки и интересные глазки. Не та уже, не та, хоть и оглядываются мужчины… Отяжелела, оплыла…
Извиваясь, втиснулась в платье, в сброшенную кожу. Ткань гладко облепила ее холмы и впадины. И тут только поняла, что оставила на стуле лифчик и трусы. Выругавшись, запихнула белье в сумочку: снова выползать и вползать в платье было выше ее сил.
На этих сеансах Элена долго не выдерживала: два-три каких-то события из их с Диего жизни, озвученных Карлосом в подробностях, – и всё, и сердце заходилось. Выйдя из душной тесной комнатушки на душную тесную улицу, она шла куда-то, сворачивала, кружила, пока не оказывалась у площади Сан-Франсиско. Там она садилась на скамейку рядом с металлическим Шопеном, когда-то посетившим Гавану. Вместе они смотрели на старую таможню, на детей, гонявших голубей вокруг статуи святого Франциска Ассизского.
Клокотавшее в ней прошлое смирялось и засыпало не ранее чем часа через два. И все это время она сидела на чугунной скамейке рядом с чугунным композитором в оцепенении и полусне, наблюдая, как внутри нее лицо мужа теряет резкость и уходит в тень так же, как удаляется и тает его голос.
Сегодня было не так.
Она ворвалась в бар «Дос Эрманос», где Карлос всегда пропивал полученные от нее деньги, и сразу поймала боковым зрением заинтересованные мужские взгляды.
– Кто она? – Элена впилась красными ногтями в плечо Карлоса и развернула его к себе на вращающемся табурете.
Карлос стряхнул ее руку с плеча резким, грубым движением.
