Девять месяцев спустя королева родила красивого мальчика, и счастливые родители, конечно же, забыли обещание, данное благородному дереву.
Принц рос сильным и красивым, непоседой и шалуном. Однажды молодой Элегуа остановился на перекрестке, ощутив странное волнение и душевную смуту, будто услышал зов неведомого из глубин непознанного. Под ногами он увидел кокосовый орех и отнес его во дворец. Родители посмеялись над находкой и сказали, что не видят ничего необычного в этом орехе, но Элегуа зачем-то оставил кокос у себя. В день рождения молодого принца мощный поток света озарил его комнату. Это светился орех. Принц заболел и умер. И стал богом.
О Элегуа! Ориша дорог и перекрестков, притворщик и баловник; без него не начнется ни одно начало, потому что он – владыка всех начал. Он шутник, но опасный, потому что игрок и иногда заходит в играх слишком далеко. Подобно ребенку-переростку, он бывает безжалостен с теми, кто пытается его обыграть. Обманщик, он готов посмеяться над тем, кто молит его указать путь. Он может впасть в ярость из-за пустяка и открыть дорогу к смерти.
О Элегуа! Утомительно видеть все на свете – живыми своих умерших родителей, и себя – мальчишку, и свое рождение, и даже свое зарождение.
Над рекой огней, текущей по улицам Гаваны, парил бог, и видел Элену в свете факелов, и видел их двоих – Элену и Диего – в том же разлитом повсюду маслянистом свете, но тридцать три года назад. Здесь и Сейчас и Там и Тогда слились в одном потоке.
Диего заметил славную девушку в огнях. Толпа уже двинулась по улице, на ходу вытягиваясь в колонну. Девушка металась среди демонстрантов. У нее потух факел. Она тыкалась им в факелы спешивших мимо, но почему-то пламя не возгоралось. Девушка досадливо поджимала губы. Ей хотелось огня. Диего подошел и подставил свой. Ее факел чадил и только, но Диего не сдавался, смотрел с улыбкой, и она, хоть и вертела головой нетерпеливо, все же ответила на его взгляд. Река огней огибала их. Оба факела вдруг вспыхнули ярко.
– Спасибо! – Она уходила с горящим факелом.
– Подожди!
Они бежали вниз по лестнице, будто несли олимпийский огонь. Он потерял ее, метался в толпе и нашел одинокую среди сплоченных студенческих компаний. Шел следом, не приближаясь. Оценивал фигуру.
И в четырнадцатом Элена так же шла одна.
– Родина или смерть! Да здравствует революция! – перекатывалось из одного времени в другое.
Когда в начале потока запевали, протяжный гул голосов стремился над огнями, обгонял идущих и затихал в конце шествия – или в конце времен.
Гомон толпы, перекрываемый хоровыми речовками, долетал наверх к богу будто издалека – он приглушил все звуки, кроме голосов Элены и Диего в восемьдесят первом, и блокировал импульсы всех человечьих голов во всех временах, кроме мыслей этих двоих.
Диего догнал ее в восемьдесят первом и пошел рядом.
– Как тебя зовут?
– Элена.
– Я Диего.
Красивый, подумала она.
– На каком ты курсе? – спросил он.
– На втором. Экономический.
Выглядит взрослее своих девятнадцати, подумал он. И шикарно выглядит.
– А ты?
– И я на втором. В медицинском.
– Но тебе…
– Двадцать два… Я не сразу поступил. Работал санитаром в больнице.
– Почему? Хотел набраться опыта?
– Не то чтобы… Просто хотел немного заработать. А в медицину пойти решил уже в процессе…
Он ничего, кажется, не зануда и не наглый, думала Элена. Поджигатель.
А Диего думал о том, какая она голая.
– Тебе понравилось в больнице? – спросила она.
– Понравилось? Не в этом дело. Там все по-настоящему, люди умирают или живут. А между смертью и жизнью – врач.
Умничает, думала она.
Как она это делает? – думал он, и серия порнографических картинок – она в различных позициях – пронеслась перед его мысленным взором. Картинки яркие, праздничные при всей своей физиологичности, как из настоящих немецких порножурналов. Он покупал их, рискуя, у одного ловчилы в баре возле гостиницы «Гавана Либре». А ведь она похожа на немку, подумал.
А она думала: жаль, что подружки потерялись где-то, а то бы увидели его с ней рядом, – и сказала:
– Да, медицина – это перспективно.
– А ты? Почему экономика? – спросил и подумал: не поняла, кажется, про больницу. Дура, что ли? Нет вроде бы…
– Хочу работать в туризме. Это интересно – общаться с разными людьми, с иностранцами, – сказала и подумала: зря про иностранцев. Решит, что я ради шмоток…
Шли среди факелов, несли факелы. И тот поэт, кому пылали эти факелы, скакал верхом в предшествующем веке на звуки канонады, чтобы увидеть битву. Никто его туда не звал, не гнал. Генералы свободы берегли ее певца, а он на коня и в бой – Хосе Марти…
Почему он ко мне подошел с этим своим огнем, почему побежал за мной? – думала она в две тысячи четырнадцатом. Говорил потом, что длинные ноги и бедра заметил и представил себе, какая она голая. Всегда думала, что он это не всерьез, а так, чтобы отвязалась, а теперь думала, что, кажется, правду говорил: бедра, и больше ничего… Сволочь…
Факелы отгорели и чадили. Поэт пришпоривал коня…
– А ты помнишь что-нибудь из Марти? – спросил он.
– Учили в школе, но уже все забыла.
– А я недавно перечитывал.
