Я убил друга из-за тебя, папа, друга, которого сначала предал и обокрал… Накрась, накрась свои губы, Мария, и мы пойдем танцевать, как прежде, нет, я не отдам тебе Клаудию, нет, папочка, ты здесь ни при чем,
Гершвин опять смеялся, и все вокруг смеялись.
О Мария, Мария, ты так прекрасна, Мария!
Все смеялись и хлопали в ладоши вместе с ритмом, повторявшимся с железной неустранимой последовательностью. Солист заливался, и голоса ему вторили и вторили, и плыли за колоннами цветные пятна, и поэт Хосе Марти высился на площади, недвижимый, с указующим перстом…
Ритм все повторялся, но голоса смолкли. Солист пошел по столикам собирать гонорар. Когда он подошел и протянул плетеную корзинку, то увидел, что парень плачет.
– Тодо бьен, сеньор?[33] – спросил солист.
– Тодо бьен, – ответил Гершвин.
Утром он вышел из гостиницы «Инглатерра», где снял номер, и позавтракал в дешевом кафетерии по соседству. Здесь они с Клаудией тоже бывали, ели бутерброды с ветчиной и сыром. Гершвин заказал себе такой же. Когда смуглая девушка принесла еду и кофе, он сказал ей по-испански (знал уже полсотни слов):
– Спасибо, сестра!
И она ответила без тени иронии:
– Приятного аппетита, братец!
Жуя бутерброд, Гершвин думал: как хорошо почувствовать свою кровную связь с этой симпатичной девчонкой, и с этой площадью, и с поэтом, возвышавшимся на площади под пальмами. Но он уже знал – эта связь ненадолго, и придется покинуть только что (вчера) обретенную родину, потому что он увезет Клаудию отсюда, когда найдет. Навсегда. Свыкнувшись уже с тем, что он кубинец, и даже с тем, что он кубинец-эмигрант, Гершвин ежеминутно содрогался при мысли о другом вчерашнем открытии – об извращении, почти инцесте, невольно им совершенном, ведь оказалось, у них с отцом на двоих одна девушка. Гадость какая! Неужели всю свою будущую жизнь, ложась в постель с любимой женой, он будет думать о папе. Надо было прибить того папу в самом начале, еще в пещере…
Допив кофе, Гершвин решил ехать в Тринидад-де-Куба. Там родилась Клаудия, там то чертово поле, вокруг которого все вертится, а возле поля тот чертов дом. Дом папы – чертова полковника.
Подхватив Элену на руки, бог, открывающий пути, шагнул с ней на скользкую дорожку человечьих страстей.
В первые дни их романа Элегуа (под псевдонимом Альфонсо) сочинял для Элены стихи – каждое утро по сонету. На самом деле он крал их у одного поэта Позднего Возрождения, пьяницы и неудачника из Толедо. Его сочинения не дошли до наших дней, и Элегуа мог не опасаться обвинений в плагиате. Элена поначалу терпела ежедневную поэзию на завтрак как затянувшуюся шутку, а потом почему-то заподозрила в этом издевку. Почувствовав, что романтика раздражает, Элегуа завязал с сонетами.
Принц Элегуа вознесся совсем молодым и не успел узнать женщин в своей человеческой жизни. И проживал теперь свое первое чувство со всеми его восторгами и нелепостями. Их блаженство длилось целый год – непрерывно, и это при том, что полковник никогда не проводил с женой более трех месяцев в один заезд. Но и такие каникулы случились только пару раз, а в среднем полковник выдерживал рядом с Эленой недели две.
Вечерами Элегуа приезжал на сверкающем кабриолете – каждый раз другого цвета и марки – и катал Элену по Малекону. Ужинали в ресторанах. У бога водились деньги. Он объяснял это тем, что работает водителем в компании, где прогуливают туристов на ретроавтомобилях. Покатушки приносят хороший доход и позволяют подбирать цвет кабрио под настроение дня.
Сначала «молодые» занимались любовью ежедневно. Это длилось примерно месяц – собственно, по классике, потом еще месяца два – раза три в неделю, а потом… Так же и с посиделками в ресторанах, и с прогулками по городу – первые два-три месяца… Подтверждалась правильность супружеской тактики полковника: три месяца максимум – и бежать.
Элегуа не сдавался, порывы к бегству подавлял, и пошла у них жизнь как жизнь. Элена приходила с работы, Альфонсо «приходил с работы», ужинали, смотрели телевизор. Конечно, и любовью занимались. Периодически…
Как же бог докатился до этого?
Наблюдая жизнь полковника, бог видел, как тот проигрывает битву с повседневностью. Теряет чистоту первого чувства пред ликом божества своего, несмотря на практикуемый им метод очистительного бегства. Человек слаб, а богочеловек? Вот достойная игра, думал Элегуа: смогу ли я обожествлять женщину, ту самую Элену всегда (хотя знал, что не сможет). Готов ли делить с ней, с той самой брошенной Эленой, бесконечные повторения совместных жизней во всех их не слишком разнообразных вариациях?
