Еще год назад, восставший из мертвых, с грудью, заштопанной суровой медицинской ниткой, Гершвин пообещал себе, что вернется и убьет этого старого черта, застрелившего его. А когда открылось, что полковник – его так называемый «настоящий» отец, только укрепился в своем намерении. Этот внезапный папа определенно заслуживал казни за то, что бросил мать беременную, за то, что она всю жизнь плакала о нем. Когда Гершвин подрос и слушал, как мама рыдает в соседней комнате, он думал, что она плачет из-за Папы-Гершовича. И даже ему, подростку, это казалось странным – плакать о толстом лысом папке. Чего о нем плакать? Так вот о ком она тосковала на самом деле! Об этом смазливом тригеньо!
Убить этого странного черта. Мало того, что он упустил Клаудию, так еще и сделал с ней что-то, от чего она стала такой. Не мог Гершвин поверить, что тот выстрел и его собственная временная смерть воскресили Клаудию. Явно там был какой-то трюк. А может, Клаудия и в кому впала из-за полковника? Все, что случилось на поле той ночью, выглядело гнусной темной махинацией.
Отец? Какой он Гершвину отец! Его настоящий отец Папа-Гершович умер пять лет назад в Нью-Йорке, а теперь явился этот новый папа.
Он вошел с террасы с замороженным лицом и вернул телефон.
– Что ты сказал о нас? – спросил Гершвин.
– Сказал, что ты гостишь у меня, в доме моего детства.
– Хорошо…
– Что будет с матерью, если тебя убьют?
– Заткнись!
– Послушай. Ничего не выйдет. Оставь Клаудию и уезжай.
– Оставить! Конечно, это твое решение проблемы. Ты же бросил маму! Наверно, она говорила – возьми меня с собой. Говорила?
– Это совсем другая история…
– Да та же самая! Ты приехал в другую страну, как и я, и встретил девушку, как и я, и ты ее бросил – но я не брошу! Я не в тебя, папочка!
– Вот в чем дело. Ты вернулся, чтобы доказать себе, что ты ее не бросил? Не она тебе нужна, а самоутверждение.
– Отвали с психоанализом!
– А ту проблему с мафией ты решил?
– Более или менее…
– Более или менее! – взвился полковник. – То есть ты в бегах? И потащишь ее с собой! Ты совсем дебил! На какую жизнь ты ее обрекаешь?! Чтобы ее пристрелили вместе с тобой в каком-нибудь занюханном мотеле?! Или чтобы пристрелили тебя, а ее продали в бордель?!
– Ладно, не ори. У меня теперь другое имя, дом в жопе мира…
– Господи! Ты же знаешь, что это не поможет! О чем ты думаешь!
– А ты о чем думал, когда дурил голову маме, зная, что не вернешься?
– Я думал, что вернусь.
– Ты знал, что не вернешься!
Одна жизнь, одна любовь – так решил для себя Диего на пороге этой самой жизни. И любовь пришла, и была так упоительна, нежна, так длиннонога, пышногруда и ясноглаза, что ее точно должно было хватить на всю жизнь. В самых своих тайных греховных фантазиях Диего не мог представить рядом с собой в постели другую женщину вместо любимой жены Элены. Не мог вообразить, что когда-нибудь хотя бы посмотрит на другую. И не смотрел. Все пять лет ходил по ленинградским улицам, опустив глаза. При всей своей внутренней, глубинной, неколебимой верности Диего все же понимал, что соблазны существуют, они повсюду – в мини-юбочках и на высоких каблучках, и, чтобы избежать их, он с головой уходил в учебу, подрабатывал грузчиком и санитаром, занимался в спортзале до изнеможения. Уезжал в стройотряды. Изнурял свое тело и истощал свое либидо.
Пять лет – невозможная пропасть времени для молодой жизни. Пять лет для молодой любви – это как война. И как на войну провожала его Элена, когда после каникул он снова и снова поднимался на борт теплохода «Федор Шаляпин». А письма из Ленинграда в Гавану и обратно шли неделями. И по телефону удавалось поговорить раза два в год по три минуты.
Диего крепился, держался, бежал и прятался от дружеских компаний, праздников, дней рождений. Сторонился студенческих вечеринок и – боже упаси! – танцев. Уклонялся от совместных мероприятий со студентами других вузов, где могли участвовать девушки. Прятался от посиделок у костра в стройотрядах. Он отгораживался от буйства девушек в цвету и думал только об Элене, хранил ее образ. И это на самом деле не стоило ему никаких усилий, напротив, вспоминая голос, походку, тело, он грезил ею, изнывал и жаждал ее. И каждый год, приезжая на каникулы, он удивлялся ее новой, расцветающей и зреющей красоте и будто заново влюблялся.
Из Ленинграда в Одессу Диего поехал, как раз чтобы избежать выпускного бала и последующих блужданий по бессонным набережным и всех этих девушек белых ночей, ловушек для временно одинокого сердца, расставленных гранитным пепельно-дымчатым городом. Думал, в общаге Одесского артиллерийского училища он тихо пересидит оставшийся до отъезда месяц. Как он ошибся!
