Можно прятаться, обороняться, окружить себя стеной, рвом с ловушками, минным полем; на улице не поднимать глаз от асфальта, не ходить на вечеринки, карнавалы и демонстрации. Но рано или поздно с разбега, с размаху, с разгона все равно неизбежно, непреодолимо, необратимо влетаешь, врезаешься с треском, с грохотом, с реактивным залпом сверхзвукового перехода – хрясь!!! Будто с поездом столкнулся; нет, будто поезд сшиб тебя на скорости триста километров – хрясь!!! И ты летишь высоко, долго, бесконечно, кувырком, размахивая переломанными конечностями и думая отшибленным мозгом: опять! Нет, не может быть! Ведь все известно наперед – как это все начнется, как это все будет. И все это уже было…
Нет! Ничего не было никогда! Все, что было, все отбито, улетело, сгорело! Есть только сейчас, и есть она, только та, что сейчас!
Сразу больно! Так больно! Потому что ты еще любишь ту, что любил вчера, но уже улетаешь, отрываешь душу с мясом. И вдруг боль стихает – и блаженство, тихое счастье, и полет. И ты паришь, изломанный, невесомый, оторванный, как сухой лист платана. И думаешь в который раз: ну почему? Зачем опять? Но это уже слабая дрожь сопротивления, бледная тень тоскливого здравомыслия…
Диего врезался, втрескался в Милку тут же, как только увидел. Ему еще никто не сказал этого слова – «обожествление», и когда он шел рядом с ней по Французскому бульвару, оглушенный и немой, он все же фиксировал как врач свои ощущения и поставил себе диагноз – солнечный удар. Да, по всем симптомам: слабость, учащенное дыхание и пульс, сухость во рту, и коленки подгибаются…
Диего не мог привести Милку в казарму, и она не могла привести его в общагу, в комнату, которую делила с подругой. К тому же не хотела светиться на вахте с иностранцем. Поэтому любовью они занимались на «склонах» – так назывались, собственно, склоны, поло́го спускавшиеся от Французского бульвара к пляжам «Отрада» и «Ланжерон». Склоны поросли бурьяном и кривыми деревцами, прорезались паутиной тропинок и каскадами полуразрушенных лестниц. Там, в бурьяне, они и любили друг друга под акациями.
Время истекало, а он никак не мог сказать ей, что в Гаване его ждет другая. Конечно, он должен был признаться и хотел этого всей душой, но не мог и чувствовал, что сам истекает вместе с часами и минутами рядом с ней. Он хотел сказать ей, что никто ему не нужен, кроме нее, и, когда их время истечет, в тот миг кончится и его жизнь, потому что сделать он все равно ничего не может. И это была бы самая большая и самая истинная правда на свете, и в то же время он знал, что это ложь. Он просто сядет на пароход…
И вот Морвокзал. Прощание у таможни. Неизменный «Федор Шаляпин» за фасадным стеклом, как декорация американского блокбастера. Она – беззащитность во всем: в неузнаваемо жалкой улыбке, в голосе, в глазах и даже в волосах. Горячая сухая кожа – он взял ее за руку. Косые взгляды таможенников и пограничников.
– Ты не думай, – говорила она, – я подожду, сколько нужно…
Время истекало. Молчание снова сковало его, как в час их первого поцелуя, но теперь это было удушающее безмолвие кошмара. Просто пройти с чемоданом за черту, куда ее не пустят…
– Я подожду, – повторила она, – хоть год, хоть два… хоть всю жизнь…
И тут же затараторила испуганно:
– Ой, нет! Всю жизнь – это долго! Долго! Я не могу всю жизнь! Реши все скорее, а я дождусь, но чтобы у нас еще осталось время…
Он обнял ее коротко и неловко под взглядами кубинской группы, уже топтавшейся по ту сторону. И старший группы уже метался там и подавал панические знаки.
Диего с палубы смотрел на дрейфующую за горизонт Одессу. Вот по правому борту уже тянулся пляж «Каролино-Бугаза» с дачками по склону – километра полтора до берега.
Ребята гомонили, кричали на палубе по-испански, возбужденные, радостные. Не особо таясь, передавали по кругу бутылку портвейна…
Он так и не сказал ей, и она не узнает. И будет ждать всю жизнь.
Диего влез на фальшборт, глубоко вдохнул и полетел в бурлящую у борта воду.
Полковник достал из шкафа бутылку рома и два стакана.
– Напоить меня хочешь? – усмехнулся Гера.
Полковник пожал плечами и налил только себе. Он действительно надеялся, что Геру потянет в сон после рома.
– Сейчас мы пойдем к ней, я буду говорить, а ты – переводить, – сказал Гера. – Только переводить. Никакой отсебятины. Учти, я знаю много испанских слов, и многие французские слова похожи на испанские, и я пойму, если будешь переводить что-нибудь не то.
Они вошли в кладовку. Гера сел на пол напротив Клаудии с пистолетом в руке. Полковник остался стоять в дверном проеме. Клаудия переводила встревоженный взгляд с одного на другого.
– Ты поедешь со мной, и мы будем счастливы, – сказал Гера по-русски. – Потому что мы уже были счастливы.
Полковник переводил на испанский.
– Я не знаю тебя, – сказала Клаудия. – И знать не хочу.
– Ты хорошо меня знаешь. И я тебя знаю. У тебя под левой грудью родинка и шрам на левом плече.
– Ох, чтоб вас обоих, – скривилась Клаудия.
Гера не понял, к чему это. Гнул свое.
– Ты поедешь со мной…
– Куда? – оборвала его Клаудия.
