Макото подошел ближе и заглянул в лицо Юнис. Никогда он еще не видел ее такой… пугающей. На ее виске пульсировала вена, взгляд остекленел. В глазах будто сверкали молнии от тяжелых воспоминаний.
– В ту ночь, четыре года назад, когда мы с Пенни спали в своей комнате, он зашел в дверь и застыл. Я думала, он хочет что-то сказать, но почему-то не стала спрашивать. Он был похож на тень, и его лицо мне показалось каким-то чужим. Я увидела в его руках ружье, увидела, как он направил его на мою сестру.
Филипп ошеломленно уставился на девушку, будто не веря своим ушам. Макото и сам был не в силах поверить в эти жуткие слова. Ему не терпелось услышать продолжение, и в то же время его пугало то, что он может узнать.
– Я тогда словно оцепенела. Просто смотрела, как он стоит над спящей Пенни, держит над ней ружье и сквозь слезы шепчет бессвязные фразы: «простите меня», «я должен», «вы не будете страдать», «лучше сейчас»… И тогда я закричала. В доме все проснулись, Пенни вскочила в постели, увидела ружье и заплакала. А он… он…
Макото положил свою неосязаемую руку на плечо Юнис, пытаясь унять ее боль. Он не мог плакать, но чувствовал, что его душа полна слез. Он уже знал продолжение.
– Повернул ствол к своему подбородку и выстрелил. Просто выстрелил. Бросил нас.
Филипп молчал. Было сложно переварить услышанное. Сложно подобрать слова утешения. Макото видел в его глазах поддержку, безмолвное сочувствие. Эта история казалась слишком трагичной, чтобы быть реальностью. Наверное, слова сейчас были бы лишними. И Юнис не выглядела так, будто ее нужно утешать и поддерживать. Она уже давно осудила отца, это было слишком очевидно.
– Пенни была так шокирована, что год вообще не разговаривала. Мама стала рассеянной и замкнутой. Ксандер был нашей опорой, связывал всех, заставлял жить дальше. И теперь, когда его нет, мне страшно подумать, что все повторилось…
Снова недолгое молчание. Филипп опустил глаза, обдумывая услышанное. Макото не мог больше оставаться в астрале, чувствуя, как слабеет его дух, и был вынужден отправиться обратно в лагерь. Обернувшись, он кинул взгляд на две безмолвные фигуры, сидящие у реки. За ними в темнеющем синем небе утопала полоса солнечного света. Макото думал о том, что же хуже: никогда не знать своего отца или вот так разочароваться в нем, потеряв навечно?
На небе загорались первые звезды. Филипп знал, что пора возвращаться, но ощущал незаконченность разговора. Юнис молчала. Не плакала и уже не злилась – просто смотрела в воду.
– Почему он это сделал? – спросил парень, озадаченный поступком Нилс Харрисона. Судя по всему, Юнис даже не догадывалась, что ее отец работал в Кастрисе.
– Хотела бы я знать, – ответила девушка.
– Он будто хотел защитить вас от чего-то, – пребывая в совершенном ступоре, рассуждал Филипп. В его голове уже выстраивались различные версии произошедшего. Фридман обмолвился, что Нилс Харрисон охранял секретные объекты. Значит, он мог узнать что-то, что подтолкнуло его на убийство собственных детей. Но что такого может скрывать Фридман?
Филиппу хотелось высказать свои догадки вслух, но теперь казалось, что разговор интересен только ему. Юнис равнодушно смотрела в воду.
– Тебе не интересно? – спросил юноша, раздосадованный тем, что больше, как видно, девушка ему ничего не расскажет.
– Это все уже не важно, – сказала она и поднялась на ноги.
Филипп тоже встал. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга, мысленно договариваясь оставить этот разговор здесь и никогда не вспоминать его. Это было точкой. И оба, не сговариваясь, шагнули в сторону лагеря.
Филипп продолжал размышлять об услышанном. Ему теперь как никогда хотелось вернуться в Конфиниум и узнать правду, вывести Фридмана на чистую воду. Очевидно, что он что-то скрывает от канцлера. Фридман явно хотел избавиться от Юнис, чтобы спасти свою шкуру, будучи даже до конца не уверенным в ее осведомленности. И оказался в проигрыше. Ведь девушка ровным счетом ничего не знала, а он выдал свои страхи. Теперь Филипп знал о них, знал, что этот человек боится попасться. Разве это не лучшее стечение обстоятельств для идеального плана мести? Теперь Филипп заставит Маркуса Фридмана играть по собственным правилам.
А пока, по мере приближения к лагерю, в голову возвращались мысли о насущных проблемах. Убийство Эвана, заключение Самира, малумы… Филипп снова становился собой, принимая роль предводителя, готовясь к сложным решениям, прощаясь с сегодняшними слабостями. Пора бы его внутреннему воину возвращаться в строй.
Юнис шагала рядом, тоже погруженная в свои мысли. Возможно, о своем отце или об Эване. Так или иначе, дума ее явно была такой же тяжелой, как и у Филиппа. И оба они несли свой груз, пока вдалеке не замелькал знакомый костер. Завидев его, Филипп прибавил шаг. Хотелось поскорее разрешить все накопившиеся проблемы, собрать совет, взвесить все за и против в обвинении Самира, похоронить Эвана…
Но внезапно юноша понял – в лагере творится что-то неладное. Он перешел в бег, Юнис тоже.
