Сакура любви. Мой японский квест полностью

– Хоть ты и держишь меня за полоумную, у тебя самого немало тараканов, но при этом ты остаешься робким и скромным парнем. Небось у тебя душа ушла в пятки, когда ты заорал припев во всю глотку. Для этого должна быть очень серьезная причина.

В ответ я лишь кивнул. А потом заказал еще пива.

И только после этого я рассказал ей свою историю.

После моей долгой исповеди мы вышли из бара и отправились прогуляться по уже безлюдным улочкам квартала Гион. Идзуми шагала молча, но это молчание ничем не напоминало гнетущую печаль, охватившую ее, когда мы покидали Музей «Гибли».

Мне показалось, будто она не хочет разговором спугнуть воспоминания, нахлынувшие на меня, пока я рассказывал ей грустную историю, из-за которой оказался в Японии. Наша неспешная прогулка по узким мощеным улочкам как нельзя лучше соответствовала овладевшей мной ностальгии.

Так мы дошли до излучины реки Камо, которая в ночи шуршала и ворочалась, как спящий зверь.

Мы уселись под большой гладкой скалой. В словах не было нужды, но у меня в голове уже какое-то время роились вопросы без ответов.

Ждет ли Идзуми, что я ее поцелую? Я уже не раз собирался это сделать, начиная с того момента, как мы вышли из бара «Стардаст», но меня одолевали сомнения. Какой бы стопроцентной англичанкой она ни казалась, я подозревал, что в глубине души она самая настоящая японка. Национальная принадлежность не исчезает за каких-то два поколения. Возможно, по правилам игры теперь моя очередь рискнуть. А это пустынное место у реки подходит идеально.

Раздираемый внутренней борьбой – делать или не делать, – я пришел к выводу, что наилучший выход – это деликатно поинтересоваться: «Можно тебя поцеловать?»

Не успел я произнести эти слова, как Идзуми одной фразой разрушила мои далекоидущие планы:

– Умираю от усталости.

– Да, уже поздно… – пробормотал я, с досадой вставая с места. – Вокзал далеко отсюда, тебе придется ехать в отель на такси.

– Отель? Какой такой отель?

Уверенный в том, что она меня дурачит, я вызвался проводить ее до какого-нибудь проспекта, где можно поймать такси, но она продолжала настаивать:

– Не получилось у меня с гостиницей. Нет свободных мест! Ты что, забыл, что сейчас сезон цветения сакуры? Полстраны съехалось сюда.

– Но… – мямлил я, ничего не понимая, – а твой чемодан? Где ты переодевалась?

– В туалете на вокзале, а потом оставила чемодан в камере хранения. В туристическом центре мне заявили, что на весь город не осталось ни одного свободного номера.

– Ладно, тогда я уступлю тебе свою кровать. Она рассчитана на маленького ребенка, но ты поместишься, а я лягу на полу.

– Большое спасибо, – только и сказала она.

После чего мы принялись искать выход из геометрического лабиринта улочек старого Киото.

Я закрылся в ванной, чтобы Идзуми смогла переодеться. Комната была рассчитана на одного человека, так что второго спального кимоно не предполагалось.

Когда я вышел, она лежала на постели в трусиках и линялой футболке с символикой Олимпиады в Саппоро. Поскольку отопление работало вовсю, девушка даже не потрудилась прикрыться простыней.

Старательно исполняя роль истинного джентльмена – или истинного придурка, – я с преувеличенным вниманием принялся изучать узенькую полоску паркета, где мне предстояло провести ночь. Я мог устроить себе постель из всей одежды, которая лежала в моем рюкзаке, но, вне всяких сомнений, вряд ли бы мне удалось дать отдых костям.

Уповая на волшебное действие пива, долгой прогулки и позднего часа, я рухнул на импровизированный матрас из вещей; сложенный в несколько раз свитер служил мне подушкой.

– Oyasumi nasai[36], – промолвила Идзуми, не открывая глаз.

– Что это значит? – спросил я с пола.

– Нетрудно догадаться… – хихикнула Идзуми.

Я раздраженно поискал в телефоне постер с приветствиями, сфотографированный в холле. «Значит, „konbanwa“ означает „добрый вечер“, а не „спокойной ночи“», – заключил я. Пока я обдумывал эту мысль, Идзуми уже спала, причем с поразительно довольным и безмятежным видом.

Закрыв глаза, я обхватил себя руками, чтобы занимать меньше места: это была вынужденная мера, поскольку на узком пятачке паркета я мог устроиться только на боку.

Под аккомпанемент глубокого, ровного дыхания девицы, узурпировавшей мою кровать, я проворочался около часа, пытаясь заснуть, но затем сдался.

Свет я зажечь тоже не мог, чтобы не разбудить Идзуми, так что пришлось взяться за «Последние дни Кузнеца». Усевшись на край койки, подальше от голых ног моей гостьи, я открыл страницу наугад и включил фонарик на своем телефоне.