Аксёль повернулся на одеяле, взял из-за пазухи тяжёлый, драгоценный лютеранский крест. Крест играл в отблесках свечки, синим и серебром. Аксёль смотрел на него, наверное, в сотый раз. Тончайшая работа, сапфиры в алмазах, бледная эмалевая фигурка распятого. Вот он каков, тяжёлый и драгоценный крест игрока и авантюриста. Плохо таким быть. Интересно таким быть. А вот крест тюремного ката тоже тяжёл, но, увы, ничего не стоит. Есть разница — ты играешь или в тебя играют. Можно ли выучиться играть самому? В шахматах пешка может дойти до края доски и стать ферзём. В карточной игре фоска ненадолго может сделаться козырем. Но направляющая рука — она всё равно есть. Рука игрока. Как же тогда?
Аксёль не ведал. Он был пьян и знал, что завтра опять будет пьян. И это был единственный ответ, который давал он себе сам на все свои вопросы.
Слуга спустил коляску с крыльца по деревянному пандусу и медленно покатил по аллее. Небо жемчужно мерцало, насупленное, готовое просыпаться снегом. Андрей Иванович Остерман, высунув нос из мехов и пледов, сощуренными, слезящимися глазами глядел вверх на бархатистые, низкие, изнутри подсвеченные невидимым солнцем зимние облака, на распластанных в небе птиц, летящих всё слева направо — что бы о таком сказали авгуры? — на древесные кроны, сомкнувшие ветви над аллеей уютным сводом или же прутьями клетки.
Коляска со скрипом катилась по натоптанному жёсткому снегу. От железных колёс оставались на дорожке следы, очень глубокие. Как следы от ударов кнута на спине арестанта. Лакей иногда с трудом выталкивал коляску из снега.
«Надо бы саночки…» — подумал практичный Андрей Иванович.
Красивый господин, подлетевший, пританцовывая, навстречу по аллее — кажется, он был столь воздушен, что и вовсе не оставлял следов. Разве что каблучки его едва ранили снег, как копытца косули.
— Кыш-кыш-кыш! — Рене Лёвенвольд презрительным взмахом отогнал, удалил от коляски лакея, и сам встал позади, положив ладони на полированную высокую спинку. — Ого! А карета твоя тяжела… Ничего, как-нибудь справлюсь, зато никаких чужих ушей.
Лакей поклонился и с кислым видом побрёл к дому. Рене принялся толкать коляску — куда резвее, чем это делал его предшественник, снег так и посыпался из-под колёс.
— Потише, Рене! — взмолился Остерман. — Так меня совсем укачает.
— Я думал, тебе нравится быстрая езда.
— Она нравится только русским. Ты был в доме у герцога?
— О да! — воскликнул Лёвенвольд с несколько истерическим торжеством. — Столько народу не бывало в его доме и прежде, до его ареста. Все тащат у него, как у мёртвого…
— Он не умер ещё, Рене.
— Мародёры в ажитации, — продолжил Лёвенвольд, кажется, и не слушая, — цесаревна Лисавет даже выцарапала из герцогской спальни кровать с балдахином, видать, на добрую память.
— А ты что взял?
— Я? Что я — ширмы, шпалеры, и вот ещё… — Лёвенвольд остановил коляску, обошел её кругом и стал перед Остерманом, распахнув полы шубы. — Гляди!
Под шубой на нём была золочёная причудливая перевязь, на которой — потешная детская шпажка, и рогатка с золотыми ушками, и маленький стилет. И тончайшего плетения кнутик. Лёвенвольд взял из-за пояса кнутик и со свистом хлестнул себя по замшевому голенищу. Потом спрятал игрушку обратно.
— Арсенал юнгер-дюка Шарло Эрнеста? — кашляя, рассмеялся Остерман. — Для чего тебе загорелось? Он ведь тогда по тебе даже не попал.
Лёвенвольд не ответил. Он запахнулся в шубу и снова встал позади коляски, и теперь толкал её медленно и бережно.
— Фройляйн Кокорёк пишет мне из Дрездена, что Мориц Линар уже выехал в Россию — навстречу блистательной фортуне, — произнёс он выверенным речитативом. — Юная правительница истребовала сего красавца для себя. Немедленно. На другой день после падения герцога.
— А ты? — тут же спросил Остерман.
— Кто-то же должен греть для графа его место, пока он в дороге, — тонко улыбнулся Лёвенвольд. — Пришлось отряхнуть от пыли прежние навыки. Девочке нравятся кавалеры в возрасте. Так отчего бы и не сыграть, если игра столь недолгая? И у меня двадцать тысяч карточных долгов, мой Хайни… — Лёвенвольд притворно вздохнул, повёл плечами, зарылся носом в мех. — Я надеюсь, девочка оплатит мою с ней любезность, как это принято, из бюджета Соляной конторы.
— Рене, — позвал его Остерман, — остановись. Иди сюда.
Коляска снова замерла. Рене вышел из-за неё и встал, пряча лицо в воротник пушистой шубы.
— Что будешь ты делать? — спросил его Остерман.
— То, что ты мне велишь, — тихо, смиренно ответил его Рене. — Марионетка не умеет двигаться сама. Карты не играют в себя сами. Приказывай — я сделаю то, что ты пожелаешь. Скажешь, заменю возле принцессы Линара, и он вернётся в свой Дрезден, несолоно хлебавши. Скажешь, и фон Мюних завтра же подавится своей армейской похлёбкой. Или же принцесса так возненавидит его, что примется чесаться от его вида, как от собачьей шерсти. Я рассорю их в три дня. Приказывай, Хайни. Без твоей руки я как игрушка бибобо — попросту бесполезная бессильная тряпка.
