Климт поманил гостя за собой, в чёрную дверь. Здесь даже свечи не горели, Климту пришлось вытащить огниво и поджечь одну, освещать дорогу.
— А где ваш Кейтель? — недосчитался Ван Геделе.
— Кейтель в Раппин ускакал жениться, — пояснил Климт отсутствие дворецкого. — Ему зазноба наконец-то сказала «да». Через двадцать лет…
— Ого!
Они поднялись по лестнице, в комнатку на антресолях.
— Вот и гнездо моё.
Климт зажёг подсвечники, перетасовал карты. Окна его смотрели в другую сторону от лопухинского дома, не видать было праздничных сияний, только две звёздочки светились, как в раме, добрым неярким светом.
— Как твой хозяин? — спросил Ван Геделе, оценивая, что за карта ему выпала. — Перестали его таскать на допросы?
— Двадцать тысяч, — непонятно ответил Климт и продолжил, — двадцать тысяч его карточных долгов погашены правительницей из бюджета Соляной конторы. За нелюбимых не платят такие деньги. Как думаешь, кто осмелится его теперь тронуть?
— Снова клетка… — Ван Геделе вспомнил роспись в обер-гофмаршальском кабинете, в золотой Дворцовой конторе. Ведь даже жаль. — Значит, он может теперь спасти герцога. Ну, хоть попытаться.
— А надо ему? — пожал плечами Климт. — Герцог отыгранная карта, а мой патрон — он беспечный азартный игрок. Моё сиятельство человек без души и без сердца, как Тарталья в комедии дель арте.
— Нет, Климт, — поправил Ван Геделе, — Тарталья отнюдь не значит человек без сердца. Тарталья по-итальянски — это просто заика.
Климт не ответил. Карта шла ему, и он весь поглощён был игрой.
Партия кончилась, Ван Геделе рассчитался — он продулся Климту, — накинул шубу и пошёл домой. На лестнице было темно, от соседнего особняка слышны были удары салютов, играла музыка. Доктор осторожно спускался, держась за перила. Глаза потихоньку привыкали к темноте. Теперь он мог различать коридор, колонны, гобелены на стенах. И две фигуры в конце коридора, чёрную и белую.
«Свидание…» — подумал Ван Геделе и на всякий случай заступил за колонну.
Он не хотел никого спугнуть и к тому же любил подобные таинственные истории.
Доктор незаметно высунул нос из-за колонны, вгляделся в темноту и прислушался.
Фигуры были, как выражался Климт, невесомые — бело-золотой, в мехах, обер-гофмаршал и чёрный тончайший Цандер Плаксин. Не Волли, именно Цандер — почему-то Ван Геделе был в этом уверен.
Лёвенвольд не шептал, так тихо он говорил почти всегда:
— Не терзайся, Цандер, мы с тобою сделаем так, что никто не умрёт. Знаешь, как в древнегреческих пьесах — на сцену в безвыходной ситуации свешивался на верёвках бог из машины? Нет? Не понимаешь?
— Нет… — ещё тише прошелестел Цандер.
— Вот три письма, для германского короля, для польского круля и для старого герцога Армана. Я верю в тебя, мой Плацци. История доказала, что ты один можешь всё. Ну же! Париж, балы, гризетки — разве не все об этом мечтают? С моей рекомендацией вас с братом примет на службу граф Арно. Я сам напишу, когда вы сможете возвратиться. Вернее, если вы сможете возвратиться.
— А кто же доставит ответ? — шёпотом вопросил Цандер Плаксин.
— Обычная дипломатическая почта. Ей, в отличие от тебя, никто не станет чинить препятствий. Три дня — и письма будут в Петербурге. И его не посмеют казнить, твоего господина, если поднимется такая буря — вступятся поляки, берлинец и старый герцог Бирон… Герцогиня дала вам с братом на дорогу?
— Герцогиня лежит в горячке, покои её разграблены…
— Я понял тебя. Возьми, — гофмаршал вложил в руки Цандера кисет с деньгами, затем, поразмыслив, снял со своих пальцев несколько перстней и надел их на его руку, поверх перчатки, с комментарием, — этот с розовым камнем — он ещё и оружие.
— Ваше сиятельство!
Плаццен склонился, прильнул к его руке, и Лёвенвольд погладил его затылок.
— Беги. Я не верю в бога, но пусть он поможет тебе — кто бы там ни был.
Они вышли за дверь, и, наверное, каждый проследовал своим путём — Цандер побежал навстречу приключениям и гризеткам, Лёвенвольд — отправился продолжать свой бесконечный, с оперой и фейерверками, праздник.
Доктор Ван Геделе выбрался из-за колонны и тоже пошёл своей дорогой — домой, к жене и дочери.
Аксёль и Прокопов из окошка караулки наблюдали, как отбывает герцогская карета — карете предстояла ещё погрузка на специально укрепленный по такому случаю паром. Сам Андрей Иванович Ушаков лично спустился отдать распоряжения о содержании в пути знаменитого узника.
— А такая любовь была!.. — проговорил с осуждением Аксёль. — Столько лет они вместе были, вот так, — показал он два прижатых друг к другу пальца, — и теперь расстаются…
— Жаль, наверное, папе-то, — лукаво прибавил Прокопов, — что из крепости человек живым уходит. Из его цепких когтей.
— Гурьянова жаль, — жестоко усмехнулся Аксёль, — так и не отведал наш художник настоящей квалифицированной казни. Топор перламутровый неопробован остался.
Несмотря на рассыпанное на допросах обвинение, приговор герцогу был ожидаем — смертная казнь через четвертование. Аксёлю было весьма интересно, как же Гурьянов с подобным справится.
