— Видишь, принёс в целости, — отдал Аксёль донос уже отчаявшемуся было Кошкину.
— Долго же ты ходил, — отвечал недовольно Кошкин. — Баба вон сомлела, лежит.
В углу на лавке печальный солдат брызгал водою на бесчувственную Катерину Андреевну и вяло шлёпал ее по щекам.
— Начальство я в коридоре повстречал, — со значением проговорил Аксёль, — вот и припоздал маленечко. Девку лупить пока не велено, через час будет по ней мемория.
— А нам что делать? — удивился Кошкин.
— Хочешь, в карты сыграем? — предложил Аксёль.
— А девку куда?
— Пусть посидит, посмотрит на нас, — зло бросил Аксёль. — Подумает, перед кем можно рогатку свою раздвигать, а перед кем и не стоит. А ты, служивый, не хочешь ли в карты сыграть?
Солдат усадил кое-как на стул приоткрывшую глаза Катерину и коршуном устремился к столу.
— А во что играем, хлопцы? И какие ставочки?
Через час заглянул довольный, как змей, помощник экзекутора Тороватый.
— У меня мемория для вас, по шпионке цесарской. О, вы играете!
— И ты садись, — пригласил Кошкин.
— Боюсь, фортуна мне сегодня уже улыбнулась… — Тороватый взглянул на Аксёля и угрызся совестью. — Прости, Аксёль, что подсидел тебя. Прежде фон Мекк только твой был…
— Да я не в обиде, — Аксёль взял меморию, раскрыл её и прочёл, — что ж, милость светлейшая герцогская безгранична, милосердие безмерно, и каждому по делам его. Подержи, Тороватый, клиентку. Я дело сделаю, и мы сядем, доиграем.
Когда сменился караул, история уже завершилась.
Милосердная высокая особа покинула крепость в закрытых чёрных санях, увозя в кофейного цвета когтях расписку на очередные отнятые авуары. Хрущов в своем кабинете шипел, как змея — от того, что дела почему-то стали делаться через его голову.
Аксёль с горькой своей добычей спустился в караулку. Освобожденную девку по личному приказу папа нуар отдали Аксёлю в руки. Правда, девка та была теперь без языка и, кажется, не очень годилась уже Прокопову в невесты. Аксёль усадил её на лавку, закутав в тулуп. Гвардейцы молча таращились на кровавые повязки, но ни слова не говорили. Как-никак — это ведь крепость, не кот начхал. Счастливый жених ещё спал, на лавке, под шинелью, подтянув к животу ноги.
— А доктор где? — спросил Аксёль.
— Домой ушёл, — подсказал Мирошечка. — На крыльце, повозку дожидаэ.
Доктор Ван Геделе собрался домой, ждал на крыльце, когда кучер Збышка кликнет его садиться в возок. Тюремный Леталь, вынужденный бездельник. Он сидел на корточках, в дорожном волчьем плаще, взятом на смену украденной шубе, и гладил тюремную толстую кошку. Аксёль присел на корточки рядом, рассказал о нечаянном своём утреннем анабазисе и спросил совета.
Стоит ли жениху знать обо всём, например, о постыдном герцогском любопытстве? Ведь донос изъял из дела и забрал с собою один милосердный господин, не иначе, для того, чтобы отхлестать сей кляузой по морде доносчика-лакея (или поручить эту сладостную месть изящному Волли Плаксину). Лентяй Кошкин доноса так и не прочёл. Другие участники событий не снизойдут никогда до объяснений с каким-то Прокоповым.
— Не говори ему, — ответил Ван Геделе, — не причиняй бессмысленных страданий. Я могу прихватить пациентку с собой, довезу её до дома, поменяю повязки. Оценю, какой ты ампутатор.
— Спасибо, коллега, — горько усмехнулся Аксёль.
Он вернулся в караулку, растолкал Прокопова и вручил полумёртвую, бесчувственную Катерину Андреевну в руки едва проснувшемуся, похмельному жениху.
Доктор Ван Геделе в своей карете отвёз Катерину Андреевну в дом Прокопова, переменил ей повязки, а прежде заставил выпить лауданум, опийную настойку. Аксёль прибежал пешком, так скоро, как будто гнался следом за каретой. Он влетел в прокоповский дом, красный, запыхавшийся, взволнованный.
— Не волнуйся, Аксёль, ты всё сделал правильно, — сказал ему Ван Геделе, — аккуратно и чисто. Всё заживёт, и всё станет хорошо. Не терзай себя.
И ушёл за ширму, вымыть руки.
Аксёль присел на стул напротив хозяина. Катерина спала на прокоповском ложе, укрытая лоскутным пёстрым одеялом, и вздыхала во сне. В доме у канцеляриста было бедно, но очень чисто, на окошке пускал стрелочки зелёный лук, и в клетке под потолком болтался жёлтый кенар. А на столе возле клетки стояла крошечная шарманочка — под её музыку птичка училась петь.
— Жаль, конечно, что место камер-фрау потеряно, — проговорил сокрушённо Прокопов. — Впрочем, со дня на день дукесса собиралась Катерину гнать. Ревнивая старая дура. Как будто прислуга в чём виновата, да и не смылился же этот её… Эрнест или как его…
— Кто это — Эрнест? — не понял Аксёль.
Он встал со стула, раскрутил перед клеткой шарманку с музыкой — чтобы птичка запела. Мелодия поползла из шкатулки, скрипучая, зацикленная, как уроборос. Кенар затрепетал крылами, но молчал.
— Да хозяин её бывший, герцог Бирон, его так зовут — Эрнест, — пояснил Прокопов. — Как будто девки крепостные в ответе за то, что с ними баре делают.
— Ты что, всё знал? — Аксёль перестал крутить шарманку и уставился на Прокопова, как на диковину. — Про Катерину и про Бирона?
