— Всё есть. Всё, что нужно одинокому сердцу, как говорит твой папенька, Оса. Теперь мы ждём воду от моего черепахи Окасека, чтобы промыть тебе желудок. И папеньку-доктора, чтобы сделать тебе укол.
Оса хотела было улыбнуться, но не смогла.
— Великая печаль, — прокомментировал Лёвенвольд, — отравленные тофаной умирают в великой печали. Но ты не умрёшь, у нас в запасе два часа, и даже три, ведь дети весьма и весьма живучи и прочны. И у тебя будет время, девочка Оса, чтобы рассказать мне в подробностях — с кем ты каталась, что делала, что ела, что пила, и от кого хватанула тофаны.
За доктором в крепость прибежал лакей. Этот малый был туп, дурно знал и по-русски, и по-немецки, больше жестами показывал, как глухонемой. Доктор понял разве что, что дочь его в Дворцовой конторе и с ней беда. Но посланник делал столь страшные глаза и так размахивал руками — беда такая большая… По жестам выходило, как слон или кит.
— Что, краски? Красками отравилась? — переспрашивал Ван Геделе, застёгивая плащ.
Он помнил прежнее Аделинино отравление, и уже в мыслях ругал невесту, такую дуру. Опять не уследила!
— Но-но-но, — возразил дурак-слуга, то ли цесарец, то ли чех. — Не краска, так.
Так… В Дворцовой конторе это «так» могло оказаться похуже цинковых белил.
Доктор со слугой вышли из крепости, спустились на лёд. До моста далеко было, по льду идти было страшно — кое-где уж подтаяли опасные полыньи. Но дорожка, протоптанная, со следами полозьев, была видна, и доктор побежал по ней — скорее. Солнце садилось, и ледяной дворец забирал в себя закатные лучи, на фоне сумрачного чернильного неба как будто наливаясь артериальной кровью. Полыньи чернели на льду, как раскрытые раны.
Доктор перебежал реку, кое-где проваливаясь уже сапогами в подтаявшую влажную мякоть. Оглянулся у самого берега — где слуга, не утоп ли? Нет, дурак не утоп, шёл, растопырясь, по тропке, глядел, выворачивая шею, на блистательную ледяную дуру. Ну да бог с ним.
Ван Геделе взбежал на берег, дождался лакея. Ведь без него не пустили бы во дворец. Вдвоём прошли они мимо охраны, привычным уже чёрным ходом. Переходы, повороты, сумрачная лесенка с гнилыми перилами. И, как солнечный удар в самое сердце, — золотые яркие залы Дворцовой конторы.
Окасек стоял перед дверью кабинета, как будто сторожил.
— А-а, доктор! — обрадовался он Якову. — Идите скорее, заждались вас.
И приоткрыл створку, ровно настолько, чтобы пройти человеку.
Оса лежала в кресле и ногами — на двух приставленных стульях. Аделина держала её за руку. И вокруг на полу стояли какие-то тазы, и кувшины, и бутыли с водой. Девочка была серого цвета, словно художник нарисовал на её лице глубокие тени и мертвенно выбелил лоб и кончик носа.
«Маска барона Самди» — так называл цвет лица у отравленных тофаной один кенигсбергский алхимик.
— Отпусти её руку, — машинально приказал Аделине доктор.
Не хватало ещё одного трупа. Отравленный тофаной становится сам ядовит, и поры его, и кожа.
— Не нужно, Ади, не отпускай. Кожа пропитывается ядом через шесть часов, а шести часов ещё не прошло. И не пройдёт, мы успеем раньше.
Ван Геделе оглянулся и увидел Рене Лёвенвольда, возле ажурного столика, и на столике стояли рядами пузырьки и баночки тёмного стекла. И раскрытый кожаный саквояж, докторский, дорогой, столь знакомый Якову Ван Геделе. Саквояж господина Рьен. Лёвенвольд был, как всегда, в золоте, в серьгах, накрашен и в руках, в полированных коготках, перекатывал медицинский стилет, словно играя.
— Ты же можешь делать инъекции при помощи этой штуковины? — спросил Лёвенвольд с обычной ленивой негой в голосе. — Я сам, признаться, не умею. Ты же не разочаруешь нас?
Ван Геделе смотрел на саквояж, на стеклянные пузырьки, опоясанные, как шарфами, длинными тканевыми лентами.
— Я справлюсь, — сказал он. — А где Климт?
— Климт? Я не звал его, — удивился Лёвенвольд.
— Это его саквояж.
— Это мой саквояж, у Климта точно такой же, — возразил Лёвенвольд. — Поторопись, доктор. Не трать время.
Он протянул Ван Геделе медицинский стилет, стальной, с острым хищным клювом.
— Что в нём? — спросил Ван Геделе.
— Митридат, противоядие от тофаны… — Лёвенвольд сердито сморщился — дурак доктор, не понимает простейших вещей. — Погоди, я отыщу для тебя скальпель, разрезать кожу. Но ассистировать не проси — я боюсь крови.
— Как же тогда вы режете трупы, господин Рьен? — тишайше спросил Ван Геделе.
Лёвенвольд рассмеялся:
— Покойники не кровоточат. Но тоже без всякого удовольствия, поверь, мой Яси.
— Вы станете меня резать? — из кресел спросила Оса.
Голос её еле бился, как муха меж зимних рам.
— Отвернись и не гляди, — посоветовал Лёвенвольд, — гляди в сторону. Если хочешь жить, вполне можно вытерпеть. Вот потом, когда противоядие войдёт в кровь, тогда и будут тебе семь кругов ада. Впрочем, может, и нет, с каждым годом они выходят у меня всё легче и легче. А дети всё переносят легче. Ну же, Яси, чего ты стоишь? Начинай.
