— Сегодня я рассчитал твою Дусю Крысину, — сказал он, не поднимая глаз, весь в шуршащих листах, как дитя в капусте. — Она меня умоляла рассчитать и тебя, чтобы вы могли уехать, ночью, в одной карете. Она просила рассчитать тебя сегодня… — И вдруг прибавил, всё ещё совсем без выражения: — Я ненавижу тебя, Аделина Ксавье. Я ненавижу тебя и завидую.
— И напрасно, — в тон ему ответила с лестницы Аделина. — Я не поеду с Дусей. Доктор Ван Геделе сделал мне предложение, и я, наверное, приму. Я люблю его, а Дусю — вовсе нет.
— Дура, — фыркнул Лёвенвольд. — Мало тебе нарисованной клетки. Захотела в настоящую?
— Мы условились с доктором, — похвасталась Аделина с торжеством в голосе, — что нотариус Банцель составит для нас брачный договор. И мы распишем в договоре, что брак наш равный и никто никому не хозяин. Право работать и собственные средства. Или лучше Липмана о таком попросить, как вы думаете, ваше сиятельство?
Лёвенвольд поднял голову от писем, сдвинул очки на самый кончик носа, так, что тот порозовел.
— Так можно было? — в голосе его переплелись восхищение и ирония. — Но Липман лучше, да. Я напишу ему про тебя записку, чтобы он точно не отказал. Змея, змея Аделина Ксавье! Лисица! Ненавижу!..
Оса набросила на плечи мальчишечий тулупчик. Карлу Эрнесту дядька словно из ниоткуда подал подбитый мехом плащ, и втроём они сошли на крыльцо.
Персоны рассаживались по саням, да что там, почти уж расселись. Дымили дорожные печки, насморочно всхрапывали кони. Двор так и кишел лакеями, скороходами да и пресловутыми карлами. В самых первых санках надрывался оркестр, дудел и бренчал на морозе, приплясывая от усердия — как будто без этих танцев музыка замёрзла бы у них в волторнах и флейтах. Но Оса во все глаза уставилась на санки вторые, главные, царские. Царица в них была. Оса слышала, что царица болеет и выезжает редко, но сегодня она в своих царских санях — сидела.
Увы, придворный портретист Каравак совсем не владел художничьей магией превращать на портретах мордатых и угрюмых моделей в этаких симпатяг, пикантных и с изюминкой. Красивые модели у него выходили как яйца с глазами, а некрасивые — как есть. И царица на виденных Осой портретах была квадратна и носата. Оса сразу её узнала по тем портретам — длинный нос, брюзгливая скобка рта, подбородки друг на друге. Ну, и шапочка на ней была, с золотыми зубчиками, намёк на корону. В санках с царицей сидели глазастая дама и юноша, оба похожие лицом на принца Карла Эрнеста, словно скроенные с ним по одному лекалу. Оса даже вспомнила невольно козлят в кунсткамере пана Потоцкого, заспиртованных по мере взросления, сперва новорожденный козлёнок, потом трёхмесячный и, наконец, подрощенный козёл, так же и принцесса и принцы Бирон, словно иллюстрировали собою некую эволюцию.
А на запятках царских саней стоял такой господин — вот кого стоило бы рисовать и рисовать в альбоме. Смуглый, светло-черноглазый (так бывает, когда радужка словно дымным огнём подсвечена изнутри), в белой шубе из северного волка и в белой шляпе. Господин был демонски хорош. Очень похожий люцифер красовался когда-то в варшавском костёле, и ксёндз во злобе и в ревности велел вынести его из церкви на задний двор, уж больно красив. Оса в своё окно глядела на того выставленного в изгнание на двор люцифера, чёрного, искусительного, занесённого снегом — пышный снег на крылах его был совсем как эта белая шуба.
— Папи, — с удовольствием кивнул на красавца принц и прибавил: — Оска, рот закрой. Ворона влетит.
Принца явно позабавила Осина очарованность.
— Ваше высочество, попрошу в карету, — напомнил дядька.
— А тебе, Оска, в первые санки, к карлам, — махнул ручкой принц. — Вон они, в ногах у трубачей. Друва, усади её! — повелел он дядьке. Но Оса пригляделась к первым санкам и не пожелала туда идти. Царицыны карлы, старые, хищные, со злыми ореховыми личиками, толкались, щекотались и щипали друг друга, и Оса живо представила, что к концу поездки они её насмерть защипают.
— Не хочу я к карлам! Я обратно пойду…
— А может, к нам пойдёшь, малявочка? — кажется, Оса правильно перевела в своей голове это немецкое kleines Mädchen.
Пока она смотрела во все глаза на красавца-папи, к ним сбежали по ступеням две дамы, нарядные, в мехах, одна дама золотая, а другая так же, сплошь, серебряная. Эта серебряная и спросила вдруг у Осы, приобняв из-за спины душистыми лисьими рукавами.
— Сядешь с нами, крошечка? А его высочество мы отпустим, к папеньке и мами.
И как поняла она сразу, что Оса девочка, не мальчик? Она говорила, смеясь, тёплая, щекочущая, пахнущая пачулями, и серебро летело с её волос на простенький Осин тулупчик. А вторая дама, золотая, вот забавно, глядела, прищурясь, на красавца-папи на запятках царской кареты, глядела с глупым лицом, совсем как Оса только что.
— О, ступай с Нати, Оска! — обрадовался принц. — С нею ещё лучше!
