И сбежал, ведь маменька принцесса уже делала ему из санок призывные знаки. Оса увидела, как он забирается в сани и усаживается одновременно на колени, на ручки — и к матери, и к царице, как котёнок, растекаясь одновременно по их коленям.
— И я тебя возьму на ручки, в шубу, — пообещала серебряная Нати. — Пойдём же, малышка.
Оса подала ей руку и позволила себя вести.
Они вошли в разношёрстную толпу, как купальщики в воду, и дальше было как в сказке, как во сне, и не понять, в хорошем или в злом.
Их санки оказались четвёртые в поезде, меховые, горячие от печек, в золочёных изгибах резных украшений. Нати взяла Осу на руки, завернула в полы серебряной лисьей шубы. Как ледяная дева — сворованного на катке мальчишку, была такая сказка. Напротив сидели два кавалера, тоже с претензией на люциферов стиль, черноволосые, набеленные, но для демонской красоты чересчур пухлявые. От кавалеров веяло табаком и водкой, они переглядывались, пересмеивались и шептались по-русски, так быстро, что Оса не понимала, только слышала глухо щёлкающие попугайские согласные.
Оркестр заиграл бравурнее, возницы одновременно разбойничье свистнули, и поезд тронулся, постепенно набирая скорость. Оса пригрелась за пазухой у Нати, в мягком душистом домике, сперва она знала, где они едут, а потом и думать забыла. Поезд летел, как выпущенная стрела, по гладким наезженным колеям, со свистом, под музыку, в облаке дыма и снега. Дрожали в воздухе снежинки и пудра, смеялись катальщики, перекрикивались скороходы. Оса запрокинула голову — в небе мелькали стеклянные зимние ветви, прозрачно играющие, в шапочках снега, и парили вороны, серебряные на синем. На внезапном крутом повороте Нати прижала Осу к себе покрепче, обняв, и Оса увидела перед самым носом её руку в перчатке, и на мизинце поверх перчатки надет был перстень с розовым камнем. У маменьки прежде тоже такой был перстень, на свету менявший окраску, и Натин перстень переливался на солнце из алой крови в сирень.
Поезд летел мимо реки, видно стало, как на льду играет ледяной же дворец, собирая в себя всё неяркое зимнее солнце. Слон лежал повален, а ледяной дом и врата ещё стояли, словно смеясь.
— Ещё не развалился, холера ясн
Оса невольно поправила их произношение:
— Холера
Те уж совсем развеселились, потянулись из санок, как птенцы из гнезда, и стали звать на два голоса:
— Тёма, Тёма!..
А золотая девушка всё глядела, вперёд и вдаль, на мелькающую вдали белую шубу. В снежном тумане — из-под копыт, из-под полозьев, было и не видать его, а она глядела.
Подскакал на буланом коне Тёма, тот самый Волынский-князь, которому расписывали они с Аделиной плафоны. Густобровый, с инеем на бровях, тоже весёлый и пьяный.
— А не треснула дура твоя! — поздравили его из саней кавалеры.
— Вы первые треснете, греховодники, — предрёк с коня Тёма, отхлёбывая из маленькой фляги.
Оса невольно хихикнула. Тёма рассмотрел её в Натиной шубе, улыбнулся, сдул с перчатки воздушный поцелуй.
— Мон пети! — принял с пьяных глаз за карлицу, не иначе.
— Тёма, что за пороховница у тебя, дай глянуть, — кавалеры опять потянулись из саней, звеня браслетами. — Хитрая какая, и в форме перчика. Турецкая, верно?
— В руки не дам, так глядите… — Всадник повернулся к саням боком, приосанился, и пороховница, треугольная, как зубок чеснока, подпрыгнула на его бедре. — Вам в руки дай, потом недосчитаешься. Османская штучка, да. Нет денег у бедного человека на пистолеты от Лоренцони, перезаряжаю, порох с собой ношу, как деды наши.
«Вот ведь нытик, — подумала Оса. — Он же всё время жалуется».
— Бедный человек Артемий Петрович! — пожалела его и Нати. — Дай нам фляжечку свою, девочка у меня замёрзла. Гляди, нос синий. Фляжечку-то дашь нам в руки? Или и её тебе жалко?
— Лови, Наталья!
Синяя и золотая фляжка упала, сверкнув, в протянутую Натину руку. Та завозилась под мехом, откручивая крышку. Стянула перчатку, звякнула нечаянно потерянным перстнем. Перстенёк подобрала, фляжку открыла, протянула Осе.
— Грейся, малявочка!
Во фляге было сладкое вино, с пряностями, тёплое, бархатное на вкус, и Оса, призадумавшись, в три глотка выхлебала всё. В голове у неё сразу зашумело, и музыка, бравурная, бодрая, заиграла громче.
Вороны летели, застя бледное солнце, и мёрзлые ветви дрожали над головою, грустно звеня.
— Я всё нечаянно выпила, — отдала Оса Нати пустую флягу.
Нати фыркнула, отчего-то злясь, выдернула флягу из её руки и протянула Тёме с сердитым:
— Мы всё выпили, не обессудь, князь.
— Да на здоровье! — щедрый Тёма принял фляжку, и вдруг весело зашвырнул пустую посудинку в сугроб. — Прощайте, и ты прощай, мон пети!
И улетел вперёд, только конский зад и мелькнул в снеговых облаках.
