Джервейз тоже встал, затем подошел к ней сзади, обнял за талию и c грустью в голосе пробормотал:
– Диана, разве я смогу вас заменить? Неужели неукротимое желание скоро ослабеет, – это все, что есть между нами?
Она замерла, борясь с желанием прильнуть к нему и прошептала:
– На этот вопрос можете ответить только вы.
– Но я не знаю ответа. Я даже вопрос не очень-то понимаю…
– Вы не так много мне платите, чтобы я учила вас понимать вопросы, – сказала Диана с горечью в голосе.
Он уронил руки и отступил на шаг.
– Хорошо, что мне напомнили, что нас в действительности связывает. – В его голосе прозвучала холодная ирония. – Поскольку связывает нас лишь презренный металл, опасность мне не грозит.
Диана повернулась к нему лицом; в глазах ее плескалась боль.
– Это вы сказали, не я. Но если это то, во что вы предпочитаете верить, тогда, конечно, это должно быть правдой. Клиент всегда прав.
Джервейз поморщился.
– Если бы все было так просто! – С Санандой, его индийской любовницей, все действительно было предельно просто. Соединялись только их тела, но не души. Он положил руки на плечи Дианы и привлек ее к себе. – Я ведь хочу вас даже сейчас, после того как наше впечатляющее соитие утолило мое желание. Именно поэтому я вас боюсь.
Диана смягчилась. Положив голову на плечо Джервейза, она с нежностью в голосе спросила:
– Вы правда думаете, что я способна причинить вам боль?
Он прижался щекой к ее спутанным волосам. Ее окружал пьянящий аромат лилий.
– Я не знаю, – тихо прошептал он. – Правда. Просто не знаю. И именно это меня пугает.
Диана вздохнула. Невозможно было сердиться на Джервейза, когда она чувствовала его боль и растерянность так же остро, как свои собственные. Она сознавала, что готова пойти на крайнюю глупость – попытаться исцелить его любовью. Конечно, это было бы ужасно глупо. Вероятно, для них обоих было бы лучше, если бы они закончили все прямо сейчас. Стараясь, чтобы ее голос не дрожал, она спросила:
– Вы хотите, чтобы я уехала из Обинвуда?
Он обнял ее еще крепче.
– Я не хочу, чтобы вы уезжали. Я просто… просто хочу вас. И в этом весь ужас.
Резко отстранившись, Джервейз выскочил из комнаты, затем, стремительно миновав просторный холл, выбежал из дома. Чуть помедлив, виконт зашагал по дорожке, по которой всегда удирал в детстве от своих воспитателей. Дорожка, петлявшая между темными деревьями, поднималась на вершину холма позади дома. Человек, не знакомый с этой местностью, ничего бы не увидел в темноте, но ноги Джервейза до сих пор помнили дорогу. На вершине холма стоял бельведер – очаровательное излишество, построенное во времена его деда, – но там можно было укрыться от пронизывающего ветра. Внутри стояла резная каменная скамья, но Джервейз чувствовал, что не сможет усидеть на месте. Опершись рукой на одну из дорических колонн, обрамлявших вход, он осмотрелся.
Убывающая луна озаряла пейзаж бледным светом, а внизу виднелась темная громада особняка и даже отчасти парк, разбитый еще в Средние века. И вся эта земля принадлежала ему. В Обинвуде, а также в нескольких других поместьях, его слово являлось законом. Когда он служил в армии, все подчиненные внимательно его слушали и беспрекословно ему повиновались. Так почему же он боялся маленькой нежной женщины? И ведь она ничего от него не требовала…
Ответ он, конечно, знал, но предпочитал не думать о своей матери и сумасшедшей жене. Когда он говорил Диане, что сильная привязанность влечет за собой предательство, он имел в виду свою мать, Медору Бранделин. Ее одной было более чем достаточно в качестве примера вероломства и предательства.
От холодного камня колонны его рука онемела. Шел декабрь, и через несколько дней ему исполнится тридцать один год. Над первой половиной его жизни господствовали чувства по отношению к родителям – гнев, отчаяние… и отторжение. Будучи в Индии, он забыл про гнев и сменил его на отчуждение. Прежде Джервейза вполне устраивал его образ жизни, но сейчас он отчетливо сознавал, как искалечило его душу ужасное прошлое. Этого можно было не замечать, когда его отношения с женщинами были чисто физическими, но с Дианой его связывало нечто большее чем похоть, и теперь он пребывал в полной растерянности. Бояться собственной любовницы – какая нелепость! Однако прошлое опутывало его такими тяжелыми цепями, что он был не в состоянии принять нежную теплоту и привязанность, которые Диана ему предлагала.
Разбираясь в путанице, царившей в его душе, Джервейз наконец понял: причина страданий – страх: он боялся, что станет зависимым от этой женщины, будет нуждаться в ее душевной теплоте так же отчаянно, как сейчас жаждал ее тела. Но обоснованным ли был этот страх? Ведь Диана не беспомощное невинное создание, как его жена, и никогда не сможет вызвать у него горестное чувство вины, которое он до сих пор испытывал из-за того случая.
