Екает сердце при воспоминании о том, как Мэтью обнимал меня, пряча от кошмара этих страниц. Тогда я уткнулась лицом в изгиб его шеи, промочив и без того испорченную рубашку своими слезами. А теперь вздрагиваю, задаваясь вопросом, не причинила ли ему боль, когда прижималась так плотно. Но он не жаловался. Просто сидел со мной, гладил меня по голове и бормотал успокаивающие слова, которые я все равно не слушала.
Хмуро смотрю на книгу, размышляя, как лучше ее сжечь. Неужели один дурацкий предмет мог настолько вывести меня из равновесия? И с какой стати он продолжает оказывать на меня влияние?
Хватаю длинные спички, чиркаю одной и наблюдаю, как кончик вспыхивает пламенем. Беру гримуар в другую руку и смотрю на него, пока спичка не догорает. Раздраженно вздохнув, чиркаю новой, решив поджечь том и покончить с этим. Но снова колеблюсь.
Я задуваю спичку, открываю книгу на той странице, которая так ошеломила меня прошлой ночью, и сразу же натыкаюсь на рисунок отца. Вопреки предупреждению Мэтью обвожу пальцами знакомые черты.
Ко мне приходит воспоминание. Разговор, который я подслушала, будучи совсем маленькой. Мне захотелось раздобыть каких-нибудь вкусностей, и я вышла из своей комнаты уже сильно после того, как меня отправили спать. Мама сидела на кухне особняка вместе с бабушкой Гудвин, и они что-то напряженно обсуждали.
– Ты должна прекратить это, Сибил. Ведьма, которая лжет самой себе, никогда не добьется успеха. Магия без правды бессмысленна, – заявила бабушка своим чопорным тоном, однако голос ее дрогнул.
Моя мать, которая как раз носила под сердцем Селесту, тихо ответила:
– Это и есть самое главное преимущество того, чтобы быть ведьмой, мама. Мы сами решаем, что является правдой.
Я так и не услышала конца их разговора. Отец застукал меня возле кухни, подхватил на руки и унес в свой кабинет, где мы с ним вдвоем распили чашку маминого горячего шоколада. Это одно из немногих воспоминаний, которые у меня о нем остались.
Сердце сжимается. Он так любил смеяться. Неужели все это было притворством? Все эти годы любви и преданности. Стал ли мой отец жертвой принуждения? Его заставили зачать детей для моей матери и пожертвовать семейное состояние роду Гудвин?
Нет, такого не может быть. У рабов принуждения мертвые глаза и нет чувства юмора. Мой отец до болезни был так полон жизни и любви. Неужели приворот? Я столкнулась с такого рода магией, когда Миранда на выпускном случайно исполнила песню сирены своему кавалеру. Он повсюду следовал за ней в любовном тумане, но только одну ночь. С другой стороны, воздействие магии крови более прочное. Оно вызывает длительную одержимость, вожделение на грани безумия.
Нет, тоже бессмыслица. Мой отец не был сумасшедшим или одержимым. Так почему его изображение попало в число тех, кто, как я могла только предположить, стали жертвами моей матери? И тут я возвращаюсь к самой мрачной из версий. Возможно, болезнь моего отца, связанная с кровью, не была естественной.
Я переворачиваю страницу, потом следующую и следующую. Еще инструкции по ритуалам, новые заклинания, свыше дюжины способов убить человека, обратив против него его кровь, – каждая запись еще более жестокая, чем предыдущая. Меня подташнивает. Кровь скольких людей запятнала эту книгу? Я открываю другую страницу, ближе к концу. Она непохожа на другие. Запись в дневнике сделана черными чернилами, почерком моей матери, но не тем красным пигментом, которым заполнен весь прочий гримуар. Дата вверху страницы заставляет мое сердце учащенно забиться. Февраль того года, когда я родилась. Это один из пропущенных дней из ее дневника в книге рецептов.
– Конечно, – выдыхаю я. Мерлин мягко кладет лапу мне на ногу. Я смотрю на него. – Она вела дневник здесь, когда писала о запретной магии. Не могла рисковать, чтобы кто-нибудь прочитал ее книгу рецептов и узнал, что она задумала.
Мерлин тычется носом мне в руку. Я чешу его между ушами и начинаю читать.
Я дважды перечитываю запись, мои глаза бегают по предложениям, слова приходят ко мне обрывками.
– Уинифред.
