– Он врет, – сказал я. – Я встречался с ним. Я люблю его, он храбрый и честный. Он ничего не боится. Он фашистов не боится, он смерти не боится!
– Замолчи, Пятрас, и поблагодари бога, что мы все не в гестапо.
– Не буду я никого благодарить! Мне надоело благодарить. Я уйду!
Я повернулся и выбежал на улицу. Кругом ходили люди. Обыкновенные люди: одни были гражданские, другие военные. В очках, без очков. Блондины, черноволосые, бритые и заросшие. Обыкновенные люди. Но все они были против меня. Я ни к кому не мог подойти и сказать: помогите мне освободить Шевцова и Лаунайтиса с дочерью. Одни были рады, что их арестовали. Другие думали только о себе и всего боялись. А третьи? Третьи где? Они-то могли мне помочь. Я смотрел в лица людей: веселые, печальные, усталые, измученные— как узнать тех, к кому надо обратиться за помощью? Обыкновенные люди, и все разные. Им нужно разное в жизни.
– Пятрас, Пятрас!
Я оглянулся. Меня догонял Миколас.
– Пятрас, куда ты ушел? Я еле тебя догнал;
Я ничего не ответил Миколасу, потому что мне было так жалко Шевцова и Ирену.
Когда мы с Миколасом возвращались домой, то увидали, что нам навстречу с противоположной стороны идет отец Антанас. Мы никогда не ходили по той стороне, чтобы не проходить у подъезда начальника гестапо, и отец Антанас тоже не ходил. Когда он подошел к подъезду, из него вышел сам Ремер. И отец Антанас заговорил с ним. Они постояли две минуты, и Ремер уехал в своем черном «Мерседесе». Он был высокий, ходил чуть наклонившись вперед и па левой руке всегда носил перчатку.
– Он душится, как женщина, – сказал отец Антанас за обедом. – И губы подкрашивает. Я был так наивен, что попросил помиловать Лаунайтиса и Ирену. Он ответил, что нехорошо отцу церкви, святому человеку, просить за врагов великой Германии.
Шевцова должны были казнить на городской площади.
– Ты пойдешь на площадь? – спросил у меня отец Антанас.
– Да, – ответил я.
– Миколас, – сказал отец Антанас, – мы тоже пойдем на площадь. Мы пойдем на площадь втроем.
На площади было тихо. Стояла толпа народа, потом цепь солдат с автоматами. И помост с виселицей. Приехала машина. Из нее вывели Шевцова, Лаунайтиса и Ирену.
Потом приехал Ремер. Его машина подъехала вплотную к помосту. Он поднял руку в перчатке и помахал ею в воздухе. И тогда на помост поднялся гестаповский офицер н прочел приказ о том, что русский майор коммунист Шевцов приговорен к смертной казни через повешение, а литовские граждане Лауиайтис и Ирена Лаунайте за укрывательство – к заключению в концентрационные лагеря.
Солдаты схватили Шевцова и потащили к виселице. Он что-то хотел крикнуть, но офицер выбил у него из-под ног табурет, и Шевцов повис в воздухе.
Ирену и Лаунайтиса увезли, Ремер тут же уехал. Все это заняло не больше пяти минут.
– Все ушли, – сказал отец Антанас. – Нам тоже пора.
Я посмотрел на Миколаса. Он был бледный-бледный.
– Мне плохо, – сказал Миколас. – Меня тошнит…
Когда я оглянулся, то на всей улице не увидел ни одного
человека. Только в конце стояла виселица с Шевцовым. Он чуть-чуть раскачивался от ветра. А рядом – неподвижный солдат с автоматом.
«Как легко умереть, – подумал я. – Пять минут – и все».
Утром Миколас отказался выходить на улицу. Он боялся Шевцова.
А я пошел на площадь. Она была пуста. Люди перестали по ней ходить. И солдата не было.
Я подошел близко-близко к помосту. Я смотрел на босые ноги Шевцова. Я боялся посмотреть в его лицо и смотрел на ноги.
– Я ухожу… – сказал я Шевцову.
– Я ухожу. Пойдешь со мной, Миколас?
– А как ты дойдешь, ведь немцы уже под Москвой?
– Вот так до Москвы и дойду. Пойдешь?
– Пойду. Только я дяде скажу.
– Он тебя не пустит.
– А я все равно уйду.
Мы решили с Миколасом уйти через два дня. Но ушел я один, он не ушел. Вернее, он не смог уйти.
Четыре месяца я шел. А пришел поздно. Отца уже не было в живых. Я поехал в Свердловск, где жила мама с Олей
Когда я вошел во двор их дома, они пилили дрова. Мама стояла ко мне спиной, а Оля – лицом. Она была одета в ватник и толстый шерстяной платок. Но все равно я ее сразу узнал.
– Мама! – закричала Оля. – Леня!..
Мама оглянулась. Мне надо было броситься к ней навстречу, но я не мог ступить ни шагу. И как только мама подбежала ко мне, я заплакал. И мама заплакала.
А Оля стояла рядом и говорила:
– Ну что вы! Ну что вы!..
Потом мы поднялись в комнату по деревянной скрипучей лестнице. В комнате над диваном висела папина фронтовая фотография. Он сидел на лесном пне. Голова у него была выбрита, и жилы надулись на лбу.
– Его ведь не убили, – сказала мама. – Он умер от разрыва сердца. Его все время отправляли в тыл, а он не хотел уезжать с фронта. Так тосковал о тебе.
– Не надо… – попросила Оля.
– Надо, надо! – ответила мама. – У вас ведь был такой хороший отец!
На хорах нестройно запели. Отец Антанас снова посмотрел на русского. Как же он сразу не узнал его? Это Леня Телешов, или Пятрас, как они звали его тогда. Наконец он приехал. Как он давно его ждал. Ждал каждый день, каждый час и помнил о том…
Рассказ отца Антанаса
