Все началось с того, что Миколас пришел однажды домой и вдруг начал свистеть на всю квартиру.
– Миколас! – крикнул я. – Ты разве не знаешь, что дома свистеть нельзя?
– Я высвистываю новую песенку. Меня научил Леня. Слов я не запомнил, только мотив. Он научил меня высвистывать эту песенку и свистеть в два пальца. – Миколас сложил два пальца колечком, сунул их в рот, скорчил зверскую гримасу, и не успел я его остановить, как он пронзительно засвистел.
– Здорово? – спросил Миколас.
Это тоже было что-то новое. Раньше он никогда не говорил: «здорово».
– Очень громко, – сказал я.
Миколас засмеялся.
– Когда Леня подымается по лестнице, то высвистывает эту песенку. Он говорит, что по лестнице иначе скучно подыматься. Здорово придумал?
– Плохо воспитан, – ответил я. – Прошу тебя больше не свистеть.
– Дядя, что здесь плохого, если я посвищу, когда мне захочется?
– Миколас, что с тобой? Я не узнаю тебя. Сначала свист и непослушание, – сказал я. – А потом ты забудешь бога. Этот русский мальчик не может быть твоим другом.
– Дядя, но вы его даже ни разу не видели. Позвольте, я приведу его к нам. Он вам понравится.
– Хорошо. Только ради тебя.
Это было глупо, но я волновался, ожидая русского мальчика. Он был первый советский, с которым мне пришлось встретиться и разговаривать.
– Твой отец военный? – спросил я. – В большом чине?
– Он генерал.
Генерал Телешов. Такой красивый и вежливый. Я часто встречал его отца. Он ходил всегда пешком и даже здоровался со мной. Кивнет головой и поднесет вытянутую ладонь к козырьку фуражки.
– Генерал-коммунист. Материалист. И ты тоже материалист?
Он ничего не ответил и почему-то покраснел. Я догадался: он просто не знал, что такое «материалист».
– Миколас, – спросил я, – кто такие материалисты?
– Они не верят в бога, – ответил Миколас. – Коммунисты— все материалисты.
– Ты тоже не веришь в бога, – сказал я. – И, может быть, смеешься над Миколасом, что он ходит в костел?
– Я не смеюсь, – ответил он. – Но в бога я не верю. Это все сказки.
Я не стал с ним спорить – о чем спорить с мальчишкой? Нужно подумать, как сохранить веру у Миколаса. Ведь если у него отнять бога, ему будет так трудно в жизни.
– Бог есть. Он всемогущ. Ты слышишь меня, Миколас? Он творец земной жизни. Он следит за нами, показывает нам верный путь. Учит доброму. Человек без веры – не человек. Не живет, не творит доброе ради ближнего, а думает о смерти и боится ее. А верующий живет вечно. Сначала на земле, потом на небе.
В тот день, идя к вечерне, я принял твердое решение отучить Миколаса от Лени Телешова. Возвращаясь домой, я встретил отца Юлиуса, духовника Миколаса.
– Отец Юлиус, – окликнул я.
Я не очень любил отца Юлиуса. Он всегда держался слишком на виду. Он любил, чтобы на него обращали внимание. Вот тогда, вместо того чтобы просто поздороваться, ои громко сказал:
– Слава спасителю!
– Во веки, – ответил я. – Давно вас не видно.
– Уезжаю, друг мой. Покидаю эту несчастную страну, отдавшую себя в руки дьявола.
– Уезжаете? – удивился я.
– Да. В Германию. У меня там сестра, замужем за немецким офицером. Сейчас все люди нашего круга уезжают. Не хотите ли вы, мой друг, переехать в Германию? Я бы мог выправить нужные документы.
– Все так неожиданно. Бросить родной дом и уехать в Германию. Нет, отец Юлиус, я останусь здесь.
– Смотрите, отец Антанас, пожалеете.
– Бог в помощь слабым, – ответил я.
После разговора с отцом Юлиусом я почему-то не запретил Миколасу дружить с русским мальчиком. Я все чего-то ждал и откладывал этот разговор. А потом я просто передумал. В нашу Литву пришла новая жизнь, и все жили мои ми вой жизнью, и Миколас ею жил.
Но война все перепутала. В ту первую военную ночь я не спал. Поэтому я вскочил при первом осторожном прикосновении к звонку. Но, прежде чем открыть дверь, я выглянул н окно, чтобы посмотреть, кто пришел к нам в такой поздний час.
Это был генерал Телешов с сыном на руках.
– Он ранен, а мы отступаем, – сказал Телешов. – Мы идем пешком, и я боюсь за него.
– Дети не виноваты. Оставьте вашего сына.
Он внес мальчика в комнату и положил на диван. Я проводил его обратно до дверей. Я думал, что он будет просить о сыне. Но он только сказал:
– Простите, я спешу. – Я посмотрел ему в лицо. В лицо, которое уже обожгла война. Нет, он не боялся. – Простите, – сказал он. – Меня ждут. Там бой.
О! Этот мальчик стоил мне стольких бессонных ночей! Если бы он просто жил и ждал, когда вернутся советские войска. А то он все время вносил сомнения в нашу жизнь, тревожил веру в бога у Миколаса и даже у меня. А потом он ушел к своим. Его потрясла смерть майора Шевцова. И он больше не хотел оставаться и просто ждать.
Честно говоря, я был тогда рад, что он ушел. Ведь сначала он хотел увести с собой Миколаса.
– Дядя, мы с Пятрасом уходим, – сказал Миколас.
Я посмотрел на Миколаса. Раньше я мог бы ему приказать, но теперь я видел, что это бесполезно. Я представил себе путь этих двух мальчиков, совсем детей, через линию фронта. Среди разрывов бомб и пожаров, голодных, никому не нужных. «Взрослые воюют, – подумал я. – Но зачем же дети?»
