– Эмилька, я тебя очень прошу, сыграй нам что-нибудь Дядя, Эмилька умеет играть.
– Вот как?
Эмилька, не дожидаясь вторичной просьбы, открыла крышку пианино и начала играть. Она играла торжественный хорал Баха.
«Тоже немец, – подумал я, – а сколько радости принес людям».
Эмилька сбилась. Она повернулась к нам и сказала:
– Я начну сначала. – Она снова начала и доиграла до конца.
«Святая Мария, – подумал я, – помоги мне сохранить этих детей. Помоги дождаться освобождения».
После дня рождения Миколас стал каким-то другим. Он старался как можно меньше выходить из дому и все время играл с Эмилькой.
Я спросил его, что с ним.
– Не знаю, дядя, – ответил Миколас. – Мне кажется, что я немножко устал ждать. Иногда я боюсь за Эмильку.
– Знаешь, Миколас, – сказал я, – давай почитаем молитву. Помнишь, как мы раньше читали с тобой? Почитай вслух «Верую», а я послушаю.
Когда он кончил читать, я сказал:
– А теперь иди погуляй.
– Хорошо, дядя, – сказал Миколас. Сейчас он был совсем как прежде, когда ничто не нарушало нашу жизнь.
Миколас вернулся скоро и даже веселым.
– Ты знаешь, – сказал он, – я только что встретил отца Юлиуса. Он вернулся снова в город. Он спросил, кто теперь мой духовный отец, и я ответил, что никто. Я ему исповедался. Спросил, что будет с Эмилькой. А он ответил: что богу угодно. Я теперь каждый день буду просить у бога за Эмильку.
«Вот он, конец, – подумал я. – Это я толкнул Миколаса на этот путь».
– Ты недоволен?
– Отец Юлиус святой человек. Ты правильно сделал, что исповедался.
В этот день я не находил себе места. Я уговаривал себя, что нечего волноваться, что отец Юлиус не сделает нам плохого.
Ночью за нами приехали из гестапо. Я сидел в кабинете, а дети спали. Я услышал, как машина остановилась у нашего дома, и подошел к окну. Под окнами уже стояли солдаты. «Почему они всегда приезжают ночью? – подумал я. – Ночью так страшно и холодно».
Когда мы вышли на улицу, Эмилька взяла Миколаса за руку.
– Теперь мне совсем не страшно, – сказала она.
«Скорее бы кончалась эта служба, – забеспокоился отец Антанас. – Как она долго тянется. Только бы он не ушел».
После службы отец Антанас спустился в зал. Телешов пошел к нему навстречу.
Отец Антанас чувствовал, как у него дрожат ноги, а Телешов чувствовал, что воспоминания и боль утраченного просыпаются в нем с новой силой.
– Лабас ритас, отец Антанас.
– Лабас ритас. Надолго к нам?
– Надолго. Буду монтировать новые машины на сахарном заводе.
– Это хорошо, – сказал священник. – А где вы остановились?
– В гостинице.
Они шли центральной улицей города. Когда поравнялись с магазином Ирены, Телешов спросил:
– Она не вернулась?
– Нет. Оттуда никто не вернулся. Все это так давит на сердце. Правда, это не относится к молодым. Они быстрее забывают.
– Что вы! Молодые тоже помнят. Дети легко забывают, а взрослые нет. Я каждый день помню об отце. Когда я шел через линию фронта, все время мечтал о том, как увижу его. А пришел поздно… А Ремер? – спросил Телешов.
– Он вовремя убежал. Нет, его, к сожалению, не убили.
– А вот и ваш дом. Он все такой же.
– Может быть, – ответил священник. – Дом, может быть.
– До свидания, отец Антанас. Мы теперь часто будем встречаться.
– До свидания. – Отец Антанас не уходил. – Пятрас! – Он назвал Телешова этим забытым, старым именем. – Пятрас, я понимаю, ты коммунист и не веришь в бога, но я тебя прошу жить у меня в доме. Ради памяти Миколаса. Я сам тоже не верю в бога. – Отец Антанас сказал об этом вслух первый раз. Но это ни в ком не вызвало удивления: ни в нем самом, ни в Телешове.
– Надо верить в человека, – сказал Телешов. – Все, что есть на земле, построил человек.
– Конечно, – ответил отец Антанас. – Я потерял веру в бога в ту ночь, когда за нами приехали из гестапо. Но люди верили, и я снова вернулся в костел. А теперь я уйду из костела.
Они помолчали. «Жить в старом доме священника, – подумал Телешов. – Спать на том самом диване, на который его положили теплые руки отца. Вспоминать в темноте ночи первый день войны, гибель Марты, Ирены, Эмильки, майора Шевцова, Миколаса».
Старое-старое, как оно все время ведет нас по жизни. Старое – это вечное. Лучше отказаться. Это ведь так трудно, все время вспоминать.
Он снова поднял глаза на священника и почувствовал, что вереница всех этих людей, погибших, но не умерших в его сердце, соединяла их.
– Хорошо, – сказал Телешов. – Я вернусь через час.
– А у меня ничего не болит, – сказала Рита. – И дышать легко.
– Молодец, Рита, – ответил доктор Самсонов. – Ты просто молодец. – Он приоткрыл одеяло и провел осторожными пальцами вдоль узкой выпуклой полоски хирургического шва, который пересекал левую сторону груди девочки.
«Раньше с такой болезнью человек был всю жизнь инвалидом или умирал. А теперь нет. Теперь делают операцию на сердце, – подумал Самсонов. – И врачи уже привыкли к этому. Все люди – еще нет, а врачи привыкли».
– Ну, Рита, сегодня тебе можно встать. Только, пожалуйста, не волнуйся.
– Я не волнуюсь… Боюсь немножко.
