— Неужели? — теперь настала очередь Смита выказать своё удивление. — Я ведь просмотрел рукопись только весьма бегло, а Вы, в свою очередь, мистер Кроуз, предоставили мне для перевода лишь небольшой её фрагмент. Признаться, я ничего такого не заметил, — коммивояжёр немного помялся, — однако чтобы высказаться по этому поводу более определённо, мне нужно ознакомиться с записками Патриарха Тлаху целиком.
— О да, конечно! Я понимаю Вас, — подытожил Кроуз, поднимаясь с персидского дивана. — Давайте поступим так: рукопись будет находиться полностью в Вашем распоряжении, а Вы попытайтесь перевести её сначала и до конца, забыв всё, о чём я Вам только что здесь говорил.
— Великолепно! Только так я, возможно, смогу помочь Вам, мистер Кроуз! И, кроме того, как Вы совершенно справедливо заметили ранее, может быть, смогу узнать и кое-что для себя полезное о замыслах и намерениях Патриарха Тлаху.
— Джозеф, я же говорил, называйте меня просто Джозефом…
Инспектора несколько насторожила такая подчёркнутая высокопарность и удивительная покладистость своего нового переводчика, но он решил пока не придавать этому большого значения. «Служба в полиции сделала меня излишне подозрительным ко всяким мелочам, — думал Кроуз, угощая коммивояжера крепким индийским чаем с молоком. — Что тут удивительного? Я продемонстрировал ему своё доверие, открывшись в своих сомнениях по поводу переводов Ляо. В конце-концов, он это оценил — любопытный и немного восторженный чудак».
За последнюю неделю, прошедшую со дня смерти девушки-переводчицы, Джозеф Кроуз потерял много сил. Постоянное умственное напряжение, возникающее и отбрасываемое, только для того, чтобы возникнуть, вновь подозрения, загадки, не дающие покоя, всё пребывающие необъяснимые факты и новые подробности, а, в довершение ко всему, плохой сон — сделали своё дело. Он похудел и постарел на несколько лет. Так ему, во всяком случае, казалось, когда он рассматривал своё кое-как выбритое лицо с тёмными кругами вокруг глаз и заострившимся хищным носом в старинное зеркало, обрамлённое литыми бронзовыми завитушками. В какие-то мгновения инспектору даже мерещилось, что в зеркале он видит не себя, а своего отца, которому за последнюю неделю стало заметно хуже. Эти морочные видения явно не предвещали ничего хорошего, а только ещё больше расстраивали нервы и угнетали ещё недавно молодое и крепкое тело.
Смит с головой погрузился в рукопись Ся Бо. Он оставил свои вечерние прогулки и даже перестал валяться на так полюбившимся ему персидском диване, целыми днями проводя за письменным столом, морща лоб, почёсываясь, чему-то удивляясь и быстро делая какие-то пометки. Кроуз старался не мешать ему, ни о чём не спрашивал, да и тревога за здоровье отца уводила его мысли в сторону от Самоучителя, пока о нём не заговорил сам Кроуз-старший.
— Джозеф, сын мой, — (последние дни он почти не вставал с постели), — знаешь, о чём я сейчас думаю?
— О чём, отец? — он бережно наложил свою ладонь на сухую, пожелтевшую отцовскую руку.
— Я думаю о том, что жизнь не дала мне шансов быть счастливым, так, как я себе это представлял, глупец, — старик то ли хохотнул, то ли прерывисто всхлипнул. — Однако же именно теперь, когда она постепенно покидает меня, я счастлив, — Эдвард Кроуз зажмурился, и по его пергаментным щекам потекли слёзы.
— Отец, отец, что ты!
— За меня не беспокойся, — поторопился он успокоить сына, пожимая его запястье, — это совершенно ни к чему. Лучше выслушай меня. Ты помнишь, что сказал нашему Лемюэлю наставник монастыря Тяо Бон, когда благословлял его в путь?
Джозеф Кроуз прекрасно помнил слова наставника, тем более, он лично рассказал о них Кроузу-старшему, не присутствовавшему при его разговоре со Смитом. Но ему показалось очень странным и удивительным, что отец назвал коммивояжера «нашим Лемюэлем». И теперь он так и этак, с разных сторон рассматривал услышанное, диковинное словосочетание.
— Он сказал: то, что ты ищешь, может быть найдено только чистыми помыслами сердца! И я теперь всё время думаю над его мудрым наставлением.
Старик немного помолчал.
— Я получил прекрасное медицинское образование в Метрополии и мог бы стать неплохим доктором, лечить, а может быть, даже спасать людей. Но я погнался за приключениями и за лёгкой наживой. Чисты были тогда помыслы моего сердца? Нет! Когда я потерпел неудачу и остался без средств к существованию, разве не мог я вернуться к врачебной практике? Конечно, мог. Но вместо этого я пошёл на службу в полицию. Спроси меня, Джозеф: отчего так? Чистыми ли были помыслы моего сердца на этот раз? И я тебе отвечу: о, нет, оно до краёв оказалось наполненным самой чёрной завистью и желанием отомстить всем за свои неудачи и за свою неудовлетворённую алчность. Кровь от злобы кипела и клокотала в нём. И что же дальше? Я — доктор, даже не смог спасти твою мать! Единственную женщину, которую я любил в этой жизни, — Эдвард Кроуз отвернул голову к стене. — Может быть, её смерть, которая должна была послужить мне уроком, смягчила моё сердце? И опять же — нет! Она только удвоила моё ожесточение…
