И вот, в конце-концов, опиум, за которым я много лет назад погнался сюда, в Гонконг, за тысячи морских миль, убивает меня ещё не в очень преклонных годах, меня — врача, сбежавшего в молодости от своих пациентов, и скоро убьёт. Жизнь не дала мне шансов быть счастливым, она лишь читала помыслы моего сердца, как открытую книгу, и давала мне то, что видела там. А там…, — Кроуз-старший не договорил, лишь отчаянно махнул рукой.
Джозеф Кроуз поразился перемене, произошедшей в отце. Опиумный дурман, казалось бы, уже навсегда поселившийся в нём, как будто куда-то исчез, внезапно выветрился, а его драгоценный родитель, в одно мгновение сделался вдруг каким-то до прозрачности трезвым во всех своих суждениях и умиротворённым. Инспектор изумлённо молчал и ждал, что старый Кроуз скажет дальше.
— Оставь службу, Джозеф! — он попытался приподняться с постели. — Не делай со своей жизнью то, что с ней сделал, когда-то я.
— Но, отец…
— Не спорь, я знаю, о чём говорю, а ты — нет, и поэтому продолжаешь упорно цепляться за свою погибель. Ты должен помочь Лемюэлю разыскать Ся Бо, чтобы возвратить ему рукопись и вернуть настоящий Самоучитель в монастырь Тяо Бон! — Эдвард Кроуз, обессилев, упал на подушку.
— Да, но ты, должно быть, забыл, что я ещё не закончил расследование загадочной смерти переводчицы, и возможно, мистер Смит всё-таки имеет какое-то отношение к её убийству. Вот и Томпсон считает, что…
— Брось, Джозеф. Если кто и убил девчонку, так это ты.
Теперь Кроуз-младший изобразил на своём лице нескрываемую, крайнюю степень изумления.
— Что ты на меня так смотришь? Ты знаешь это не хуже меня, — спокойно выговорил старик. — Если бы ты не подсунул ей записки, она бы осталась жива.
— Ну, знаешь, отец, это надо ещё доказать! Убийца, если таковой действительно присутствует в этом деле, почему-то не взял рукописи, а значит, скорее всего, она и не могла послужить причиной смерти Ляо.
— Джозеф, мой мальчик, твоё сердце глухо, а потому ты либо не хочешь, либо не можешь понять то, что я тебе говорю. А главное, ты не в состоянии признать очевидное. И за это я виню теперь прежде всего себя! — Кроуз-старший снова беспокойно заметался по постели. — Дай мне слово, что оставишь службу в полиции, как только я навсегда сомкну веки!
— Да что ты такое говоришь, отец?! — уже откровенно возмутился отпрыск.
— Я знаю, что говорю. Пообещай мне! — он снова попытался судорожно схватить за руку сына.
— Ну, хорошо, я обещаю, но…
— Вот и отлично! И никаких «но», — старик мгновенно успокоился, как будто и не было между ними только что этого эмоционального и малоприятного для Джозефа разговора. — А теперь позови ко мне Лемюэля, я хочу услышать его чудесную флейту. Она будет мне петь о прибрежных скалах Шотландии и о зелёных долинах Уэльса, о тех местах, к которым мне самое время возвратиться теперь.
Кроуз-старший блаженно прикрыл глаза и какое-то время ещё слышал немного грустную чистую мелодию, будто бы доносившуюся до его сознания ветром, в которой его детские мечты сливались с небом, небо сливалось с морем, а море с землёй, поросшей вечно молодой, сочной травой…
На следующий день после похорон отца, на которые из всего управления Британской Колониальной полиции пришёл вразвалочку, тяжело отдуваясь, один только коллега Томпсон, Джозеф Кроуз получил письмо. На синем конверте, доставленном ему вежливым китайцем, плохо говорящим по-английски было начертано: «Мистеру, Джозефу Кроузу. Лично».
— Кто Вам передал этот конверт? — почти безразлично спросил полицейский.
— Какой-то муссина с обоззённый лица передавать мне. Он говорить, отнеси мистер Дзозеф Кроуз, отень важный бумага! — случайный почтальон беспрерывно и глупо улыбался, отчего понять его английскую речь было ещё труднее.
В синем конверте оказался единственный листок. Кроуз готов был поклясться, той самой желтоватой бумаги, на которой Ляо делала для него свои переводы, но почерк был явно не её. Бросив не глядя китайцу монету в десять центов, инспектор быстро повернулся на каблуках и проследовал в дом.
— Лемюэль, Лемюэль! Нам письмо!
— Я здесь, мистер Кроуз! Письмо? От кого? — коммивояжер, не меньше самого Джозефа печалившийся смертью Кроуза-старшего, был несказанно рад, услышав это по-человечески трогательное «нам».
— Листы! Они жёлтые! — продолжал беспорядочно восклицать инспектор, — Ляо! Она писала для меня на точно таких же!
— Вы хотите сказать, что… — Смит сделал неопределённый жест рукой.
Всё, и в самом деле, выглядело так, как будто полученное письмо было отправлено с того света.
Усадивши послушника рядом с собой на персидский диван, Джозеф Кроуз стал бегло читать вслух:
