Здесь царила привычная больничная суета. Многочисленные работники этого странного, условно говоря, «сумасшедшего роддома» бросали на меня мимолётные взгляды: заинтересованные, равнодушные, злорадные, изредка сочувствующие. Клубок-колобок поспешил к стеклянным дверям, малозаметным на фоне сплошь застеклённой стены. Я не поверил глазам: за порогом виднелась настоящая земля, солнце и небо! Незримый буксировочный трос, связывавший меня с Лапцом, провис, потому что мои ноги без побудительного импульса со стороны клубка заторопились к выходу. Я по-джентельменски придержал дверь, давая ему прошмыгнуть через проём, хотя, казалось, ничего не стоило с силой захлопнуть окантованную металлом створку и расплющить в лепёшку приставленного ко мне колобка-соглядатая. Однако, здорово же меня вышколили. Похоже, я превратился в типичного пай-мальчика.
Мы оказались на большом крыльце с бетонным козырьком, в тени которого стояли и покуривали несколько охранников с небрежно заброшенными за спину штуковинами. Увидев нашу идиотскую парочку, они оскалились ироничными ухмылками. Один из них шутливо нацелил мне в лоб свою железяку, другой бросил в меня тлеющий окурок. Я было подумал, что охранники приданы в помощь клубку и предупредительно притормозил, дожидаясь, пока они докурят свои невыносимо смердящие дешёвые сигареты и присоединятся к нам. Заметив это, тот, кто пугал меня железякой, скорчил страшную гримасу и злобно бросил:
– Вали отсюда, волосатый! Ты теперь в наших услугах не нуждаешься!
– Ксакру привет передавай! – крикнул другой, и вся группа разразилась грубым смехом.
Клубок деловито запрыгал вниз по широким ступеням, и я, словно ссучившийся контрабандист, в наказание за измену привязанный своими подельниками верёвкой к мустангу, покачнулся и, едва не рухнув с крыльца, последовал за Лапцом, неловко перебирая плохо слушающимися, деревянными ногами.
